Гварилья никогда не пытался загадывать, что с ним может случиться, справедливо полагая, что это может быть только смерть. Как и Алессандро, он решил отправиться домой, даже если это означало, что придется идти через горы, пусть ему совершенно этого не хотелось.
И хотя шансы Алессандро остаться в живых на передовой были, скорее всего, не выше и не ниже, чем в попытке ускользнуть от военной полиции, его тянуло в Рим все, что он любил. Он думал о поездах, вырывающихся из Тибертины, об их громких свистках, о серых голубях, кружащих над высокими куполами и растворяющихся в бледно-синем небе, о Тибре, выходящем из берегов при сильных дождях, о молчаливых улицах и звездах, проникшихся неожиданным сочувствием к смертным, за которыми они наблюдали из поколения в поколение, о грозах, умывающих город и оставляющих его чистым и сверкающим на солнце. Он хотел вернуться к своей семье.
Вместо того чтобы надеть высокие ботинки, они с Гварилья, тихо связав шнурки, повесили их на шею.
В каждом пехотном подразделении были тяжелые ножницы для резки колючей проволоки. Могли они перекусить и наручники, и ножные кандалы. Чтобы это знать, не требовалось быть механиком. Ножницы хранились в деревянном ящике с сигнальным оборудованием и боевыми флагами, но, когда Алессандро и Гварилья подошли к ящику, они обнаружили, что крышка откинута, а ножниц для резки проволоки нет.
Они спустились на главную палубу, шли, чуть покачиваясь, потому что не привыкли ходить босиком. Кто-то стоял у леерного ограждения, где раньше сидели пленники, прикованные к палубе. Они подумали, что это Фабио, но поняли, что перед ними оркестрант. Он смотрел на горы и берег, наручники и ножные кандалы валялись рядом.
То место, где недавно лежал Джанфранко, пустовало. Исчезли и остальные дезертиры.
— Я не умею плавать, — сообщил им оркестрант, словно объяснял, почему его не взяли на военную службу.
— Где они? — спросил Алессандро, уже зная ответ.
Оркестрант указал на горы.
— Где Фабио?
— Кто такой Фабио?
— Тот, кто вас охранял.
— Официант?
— Да.
— Он перерезал оковы, — ответил оркестрант. — И прыгнул в воду вместе с остальными.
— Со всеми пленниками? — спросил Гварилья.
— Со всеми, — ответил оркестрант.
— Что значит,
— Со всеми.
— Пленниками.
— Со всеми. Если не веришь, пойди и сам посмотри. Или вы не знаете, что случилось? Кто-то убил вашего полковника.
— Джанфранко?
— Фабио перерезал оковы, официант.
— Это он убил полковника?
— Я не знаю.
Они поспешили к трапу, потом отпрянули. Полковник лежал на палубе с перерезанным горлом. Рана была широкой и темно-бордовой, палуба — липкой от крови. Они поднялись на палубу, где лежали расстеленные одеяла, словно на них спали невидимые люди. Не оставалось ничего, кроме как вернуться к оркестранту.
— Я не умею плавать, — повторил он, — а они собирались кого-то расстрелять. Поэтому я в первую очередь и дезертировал, — со смешком добавил он. — Расстрелять могли любого, а мне умирать не хотелось. Но потом я передумал. Этого все равно не избежать, так лучше раньше, чем позже.
— Воспользуйся спасательным кругом.
— Их тут нет. Да и неважно все это. Меня поймают, я знаю, что поймают. Вы же поймали, так?
Скотовоз продолжал движение, они смотрели на оркестранта. В холодном лунном свете птичьи черты его лица стали резче, и оба подумали, что в справедливом мире он, к собственному удивлению, получил бы достойную награду: мягко поднимая и опуская руки, взлетел бы как птица, поднимался бы все выше и выше над горами, пока не исчез в лунном свете.
— Ты умеешь плавать? — еще спросил Алессандро Гварилью только из-за его внешнего вида. Алессандро никак не мог поверить, что тот может плавать.
Гварилья глянул на него с презрением.
— А как, по-твоему, я добрался до того острова, а потом вернулся?
— Я просто хотел убедиться.
— Алессандро, — сухо спросил Гварилья, — ты думаешь, я слишком уродлив, чтобы уметь плавать?
— Не вижу связи.
— Пусть мне этого и не хочется, но нам нужно добираться до Рима врозь, — продолжил Гварилья. — Леса будут кишеть дезертирами. Подожди несколько минут, чтобы добраться до берега севернее.
— Мы можем остаться, Гварилья.
— Нет. Расстреляют всех. Без вариантов. Час будут допрашивать, а потом поставят к стенке. Пошли они все. Я хочу увидеть своих детей. — Он перелез через ограждение. Может, у нас получится.
Гварилья прыгнул с корабля. С грохотом ушел в воду и исчез в волнах. Вынырнул уже лицом к берегу и поплыл, энергично работая руками и ногами. Он напоминал Алессандро зверя, плывущего по вздувшейся от дождей реке, которая затопила его дом.
Оркестрант пошел на корму, разговаривая сам с собой, точно пациент сумасшедшего дома.
Алессандро стоял, держась за ограждение. Он не знал, как измерить время. Если бы стал считать, мог начать частить. Если бы попытался отмечать движение луны от пика к пику, мог засмотреться. Поэтому он просто подождал, пока скотовоз поравняется с широкой и ровной полосой пляжа.
Море уже не напоминало стиральную доску, луна словно выгладила его, так что скотовоз почти скользил по поверхности. Алессандро залез на ограждение, сел.
