— Они расстреливают сыновей и мужей и хоронят их. — Алессандро встал и отошел к окну. — Я хочу посмотреть на деверья. На морской стороне я и забыл про деревья. Наверное, никогда их больше не увижу, не буду плавать, спать, читать, не гляну на ребенка, животное, поле.
— Что мне на это сказать?
Алессандро оглядел желтеющие тополя, листья которых чуть поблескивали в уходящем свете дня, и спросил:
— Как папа?
Лучана закрыла глаза, думая, что Алессандро ее не видит, забыв про отражение в стекле приоткрытого окна. Света хватало, чтобы заметить изменившееся выражение лица.
— Хорошо, — ответила она с самообладанием, о котором не подозревала. Алессандро по-прежнему смотрел на поля, и она продолжала ровным, спокойным голосом, выпрямившись на стуле. — Последние несколько недель он поправляется и скоро переедет домой. Теперь он в полном сознании. Уже не говорит об ангелах и водопадах.
— Надеюсь, обо мне ты ему ничего не сказала, — Алессандро обращался к ее отражению в стекле.
— Нет. Он думает, ты вернулся в армию, чтобы участвовать в боях на севере. Он, как и прежде, читает новости с фронта. Я сказала ему, что ты отправился в часть Рафи, Орфео обеспечил тебе перевод и вы служите вместе. Об этом я, во всяком случае, умоляла Орфео. — Она закрыла глаза. — Даже сказала ему, что готова с ним переспать, но его это не заинтересовало.
Алессандро, который по-прежнему смотрел в окно, передернуло.
— Почему ты говорила все это отцу, если правда совсем другая?
— Ты бы хотел, чтобы он узнал правду?
— А почему бы и нет? Из-за его слабого сердца?
— Да, ему стало бы хуже.
— Но правда не убила бы его. Не убила бы, так?
— Он имеет право дожить до конца дней, не получив такого удара, — ответила она.
Звезды засияли в небе над холмами, и, вбирая в себя последние остатки дневного света, Алессандро увидел, что глаза Лучаны начали наливаться слезами.
— Ты говоришь, он больше не говорит ни про ангелов, ни про водопады.
— Больше нет.
— Когда я был маленький, еще до твоего рождения, он говорил мне, что птицы — это ангелы, которые падают на небо сверху, а потом они просто летают, а летать в воздухе для них все равно что плавать в море для нас, ведь воздух гораздо плотнее эфира. Говорил, они посланы, чтобы наблюдать за нами и давать нам повод смотреть на небо. И я сказал, папа, но ведь они умирают. Как Бог может позволить ангелам умирать? А он ответил, это печально, но даже Бог вынужден позволять ангелам умирать. Я и поверил ему и, конечно же, не поверил, но сейчас мне греет душу, что у нас есть птицы. Потому что ангелы падают на небо, как мальчишки прыгают в реку. И мне кажется, как это просто восхитительно. Когда я вижу птиц, летающих в вышине, эти малюсенькие точки среди облаков, мне приятно представлять себе, что они только-только спустились с небес и учатся летать в воздухе, в надежде подняться и вернуться на небеса. Лучана, теперь вся надежда на тебя, на твоих детей. Даже если Рафи не вернется домой, ты должна родить.
— От кого? От молочника? — В голосе Лучаны слышалась несвойственная ей горечь.
— Да хоть от молочника, — без запинки ответил ее брат, но тут же дал задний ход. — Ты такая красивая. У тебя будет выбор.
Потом рассказал о детях Гварильи и попросил, чтобы она давала им немного денег, пока будет возможность и пока они будут в этом нуждаться. Лучана пообещала.
— Я перекладываю это бремя на тебя, Лучана, не только потому, что завтра умру. Я должен говорить еще и за наших родителей. Я всегда восхищался тобой, даже когда ты была совсем маленькой.
— Правда? — удивилась она.
— Да. Мне казалось, ты во всем превосходишь меня.
Охранник открыл дверь и заглянул в комнату. Электрический свет, который раньше казался таким тусклым, ослепил их.
— Пожалуйста, заканчивайте, — сказал он.
Лучану трясло, когда она поднималась из-за стола. Из глаз катились слезы.
— Я люблю тебя, Лучана, как брат любит сестру.
У нее слов не нашлось.
Они стояли по разные стороны стола, глядя друг на друга.
— Ты похоронишь отца рядом с матерью? — спросил он.
— Да, — пообещала Лучана.
В десять вечера пришел офицер и спросил, хочет ли Алессандро побыть до утра один. С извиняющимися нотками в голосе Алессандро ответил, что очень хочет. Повернувшись к Лодовико, пояснил:
— Я, вероятно, все равно буду всю ночь говорить сам с собой или петь, и не дам тебе заснуть, в частности, потому, что петь я не умею.
Они обменялись улыбками. Лодовико взял Алессандро за руку, сжал локоть.
— Спасибо, Лодовико. Желаю тебе всего наилучшего.
Потом Лодовико собрал свои немногие вещи. Глядя в пол и в ужасе понимая, что скоро окажется на месте Алессандро, вышел из камеры. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке, Алессандро остался один.
Его предположения не оправдались. Он не говорил сам с собой и не пел. Ночь не припасла для него ни слов, ни мелодий, но выдалась безумно ясной и холодной, словно уже наступила зима.
