Ведя в Париже холодную войну, для которой требовались все наши силы здесь, я должен был следить и за ситуацией на фронте. С юга и с запада приходили сведения, что генерал-майор фон Аулок формирует нечто вроде соединения из тех частей и подразделений, которые ему удалось наспех собрать. Он создавал разведывательно-диверсионные группы, углублявшиеся далеко вперед. Быстрота развития событий в городе вынуждала меня, вопреки моим склонностям, командовать «на расстоянии». Я хотел бы отправиться на место событий. Там, за городом, военная ситуация была проста: не было ни партизан, ни гражданских лиц, стреляющих в солдат. Наши позиции, правда, были слабыми, оборона недостаточно глубокой, но перед военным командованием еще оставались задачи, которые необходимо было выполнить.
22 августа я получил от Верховного главнокомандования вермахта длинную телеграмму, подписанную Гитлером и составленную в том же стиле, что и приказ о моем назначении комендантом Парижа. Вступительная часть намекала на серьезность положения на Западном фронте, призывала солдат оказывать ожесточенное сопротивление, а командиров – не сдавать позиций и удвоить энергию. Собственно приказ выражал намерение Верховного командования удерживать линию Понтарлье у швейцарской границы – плато Лангр – Труа – Сена; в качестве ее центрального элемента был выбран Париж. Коменданту Большого Парижа предписывалось помнить о ключевом значении города в этой новой линии фронта: «Париж превратить в груду развалин. Комендант должен оборонять город до последнего человека и, если понадобится, погибнуть под обломками».
Я точно помню, какое чувство вызвал у меня этот приказ: мне стало стыдно. Четырьмя днями раньше он, возможно, был бы выполнен; но сейчас данные, на которых он базировался, уже устарели, ситуация на фронте давно изменилась. Противник быстро продвигался на восток, обходя Париж с юга. Мост в Мелёне был взят с боем. У нас не оставалось ни одной свободной дивизии, не говоря уже о полноценной армии. 1-я армия представляла собой ряд разбросанных по большой территории частей и соединений, сильно обескровленных и не представлявших значительной силы. При том положении, что существовало в Париже, я не мог с успехом противостоять танковым соединениям противника. Пакет инструкций представлял бумажки, лишенные какой бы то ни было военной ценности. Каким отвращением, какой ненавистью, каким ужасающим контрастом с традиционными формами вооруженной борьбы дышит эта фраза: «Париж превратить в груду развалин». Я никому не сказал об этом приказе, показав его только моему другу полковнику Йаю. Наконец, поразмыслив, я позвонил начальнику находившегося в Камбре штаба группы армий, генерал-лейтенанту Шпейделю. Я знал его еще с Восточного фронта. Он занимал важные посты и, как с военной, так и с человеческой точки зрения, успешно справлялся со своими обязанностями.
Между нами состоялся такой разговор:
– Благодарю вас за прекрасный приказ.
– Какой приказ, господин генерал?
– Как какой? Приказ о разрушении Парижа! Вот что я приказал: доставить три тонны взрывчатки в Нотр-Дам, две тонны в Дом инвалидов, одну в здание Палаты депутатов. Я готов взорвать Триумфальную арку, чтобы расчистить обзор для ведения огня.
Я услышал, как Шпейдель глубоко вздохнул на том конце провода.
– Я действую с вашей санкции, не так ли, дорогой Шпейдель?
Шпейдель, неуверенно:
– Да, господин генерал.
– Ведь вы отдали этот приказ!
Шпейдель, возмущенно:
– Не мы, а лично фюрер!
Тогда я принялся кричать:
– Послушайте, вы переслали мне приказ, и вы будете отвечать за него перед Историей!
Я пресек его попытку оправдаться или возразить и продолжил:
– Я рассказал еще не обо всем сделанном. Мы взорвем церковь Мадлен и Гранд-опера.
И, увлеченный собственными словами, добавил:
– А Эйфелеву башню я прикажу взорвать так, чтобы она образовала противотанковый вал перед разрушенными мостами.
Только тут Шпейдель понял, что я говорю не всерьез, а стремлюсь показать безумную ситуацию, в которой оказывается подчиненный, вынужденный выполнять подобные приказы командования. И тогда Шпейдель, прекрасный офицер-штабист и человек исключительной порядочности, вздохнул с облегчением и произнес:
– Ах, господин генерал, как же хорошо, что в Париже находитесь именно вы!
