Однако неугомонному афганскому офицеру одного похождения казалось явно недостаточно. Он продолжал крутиться возле нас, не умолкая ни на минуту. Выслушав его тарабарщину, я перевёл Корчмину суть его нового предложения:
— У него тут совсем рядом дядя живёт. Очень хороший человек. Приглашает нас вместе к нему сходить, поесть плов, попить чай. А ещё у него кишмышовка[9] есть.
— Как бы нас там не замочили, к е. еней фене. Здесь всё же спокойней, — закочевряжился Корчмин. Я же после "второго рождения" находился в приподнятом настроении. Заметив по интонации Корчмина некоторую неуверенность и потаённое желание, я тихой сапой начал склонять его к принятию правильного решения:
— Чего тут на одном месте торчать всю ночь? Кругом всё спокойно. Скукатища! А сходим — какое ни есть — разнообразие.
Через десять минут уговоров, Корчмин сдался:
— Чёрт с ней! Пошли!
В том же составе мы отправились во второй поход. Пока шли по широкой и освещённой улице, всё было отлично. Но вот пришлось свернуть и направиться вглубь жилого квартала. Стоило нам туда зайти, как настроение резко упало. Первоначальная весёлость и оптимизм стали убывать с каждым пройденным шагом. Нас обступали настоящие трущобы. Кругом темень — хоть глаз коли — и ни звука. Редкие лампочки освещали совсем узкие улочки между лачугами. Чувство опасности вновь проснулось и заговорило в полный голос:
— Перестреляют нас тут в упор или просто ножами перережут — потом никто и не сыщет! А если попадём в плен — будут издеваться, с живого кожу снимут! Сколько таких случаев нам доводили!
Мы уже были не рады, что согласились, но всё равно шли вперёд. Автоматы на изготовку, нервы напряжены. Наконец дошли до дядиного дома. Офицер поднялся по внешней металлической лестнице на второй этаж и постучал в дверь. Не сразу, дверь открыл хмурый, заспанный и совсем несимпатичный бородач. Мы в это время оставались внизу.
— Как бы нас тут не отравили, к чёртовой матери. Кто их знает, подкинут какую-нибудь х..етень в еду. Где нас потом искать будут? — высказал свои опасения Корчмин. — Лезем, сами не знаем куда. Вдруг там западня?
Наш офицер немного поговорил с афганцем и спустился к нам:
— Go with me! All right! (Пошли, всё в порядке!)
Нет, нет, — заупрямился Корчмин, — Надо возвращаться.
Мне тоже резко расхотелось есть афганский плов, да и настроение что-то пропало. Словом, я Корчмина полностью поддержал. Офицер, видя что мы никак не решаемся, снял с плеча автомат и передал его мне:
— Come on! Come on! Don't be afraid! (Пошли! Пошли! Не бойтесь!)
Но к этому времени мы уже были полны решимости побыстрей шуровать в обратном направлении:
— No! No! Go back! Всё! п..дец! Хватит, нагостились по самое горло!
Офицер немного расстроился, ещё для порядку нас поупрашивал, но видя, что мы тверды в своём желании вернуться, махнул рукой, и мы пошли обратно на пост.
Наступило афганское лето. На небе в течение нескольких месяцев не было ни единого облачка. Днём под прямыми лучами солнца БМД раскалялась так, что к ней невозможно было притронуться. Стоять в такие дни на посту было пыткой. Зной, казалось, растапливал мозги, и от него не было спасения нигде — даже в тени температура поднималась до 40 градусов. Жарища и духота как в духовке. Только вечером, когда солнце скрывалось за горами и жара спадала, наступало облегчение.
В один солнечный день ротный определил четырёх бойцов, меня в том числе, для выполнения особо важного задания:
— Поручаю вам ответственную работу политического значения. Пойдёте к третьему посту, там увидите три большие кучи макулатуры. Делайте с ними что хотите и как хотите, но чтобы к ужину всего этого хлама не стало — будто его там никогда и не было. Всё ясно? Старшим назначаю сержанта Лобачёва.
Толик Лобачёв нас построил, и мы отправились выполнять приказ. Подойдя к месту, мы обнаружили там на земле три большие кучи книг в мягких обложках красного цвета. Судя по свежему следу оставленному от колёс, их только что свалили с грузовиков.
Задание на первый взгляд казалось просто сачковым, и настроение у всех поднялось. К тому же со старшим нам явно повезло: Толик хотя и был дедом и сержантом, но это не мешало ему оставаться интересным и весёлым парнем. Пётр Боровский — старшина нашей роты — таких не уважал. А Лобачёва он открыто презирал, о чём он не раз высказывался вслух. Главной причиной, по мнению Боровского, из-за чего Лобачёв являлся "чадом" — это to, что Толик не имел обыкновения распускать руки, и как следствие этого — не мог "рулить" молодыми на таком высоком уровне, на каком это удавалось другим дедам, даже не будучи сержантами.
Толик достал сигарету и, развалившись на одной из куч, сказал:
— Что и говорить — работа почётная. Сжигать книги — такое не каждому доверишь — только комсомольцам, и то лишь самым достойным. Все уяснили, что дело ответственное?
— Уж мы-то уяснили, справимся!
— Это хорошо, — похвалил нас Толик. — А не забыли о том, что даже маленькая работа начинается с большого перекура?
— Никак нет! Это мы знаем точно!