Мы поехали ко мне по двум крайне важным причинам. Во-первых, сидеть у Прыща на хате мы по этическим причинам не могли – слишком долго там тусовались; во-вторых, и это самое главное, к себе домой Тесак ехать пока не мог, лучше как можно дольше отсидеться в это горячее время где-нибудь, чем необоснованно рисковать. Это не правило солдата армии ТРЭШ, это просто жизненное наблюдение.
Ментов на Балтийском вокзале не наблюдалось, и мы спокойно затоварились – по три банки в каждые руки – пивом «Три богатыря. Бочковое» в алюминиевых банках. Расплата произошла. Мы сели во второй от головы электропоезда «тихий» (т.е. без оглушительного рева компрессоров) вагон. Народу под конец дня в пятницу обычно набивается битком, так, что аж мозги из ушей лезут. Но сегодня было на удивление спокойно. Я уже видел звериный оскал на лице Тесака и прекрасно знал, о чем задумалась эта голова, сидящая напротив меня. И я решил: «А какого хрена?! Почему бы и нет!»
Мы выдули все банки с пивом, и алкоголь начал потихонечку впитываться желудком, и чувствовалось, как кровь всасывает ядовитого змия, а тот, в свою очередь, все глубже проникает в организм. Мысли затуманивались мифическими образами, и я терял контроль над своим телом. Переглянувшись, мы поняли состояние друг друга и поплелись в конец поезда. Я шел по вагонам как по бесконечному коридору, пытался удержать равновесие, но это не всегда удавалось, и мое тело, ведомое инерцией, облокачивалось на спинки, падало плашмя на сиденья и скатывалось на пол. Тесак держался лучше меня, он практически не падал, изредка его сильно покачивало из стороны в сторону. И меня посетило внезапное озарение, я понял, почему все так происходит: во мне сидела злость на Тесака, мой мозг одурманивался и воздействием алкоголя, и яркой вспышкой ненависти за Катю, если хотите, это было нечто вроде ревности. Смех, недобрый смех возник в легких и быстро поднялся до голосовых связок. Я смеялся, смеялся над собой и над своей злобой, я чувствовал боль и скорый взрыв адреналина в крови. Тесак вздрогнул и оглянулся на меня, боль и страх на сотую долю секунды промелькнули в его глазах, но буквально тут же сменились уважением и преданностью, я увидел снова старого доброго Тесака.
Я заметил на краю сознания, как неожиданный отблеск открываемой стекольной рамы, зарождающуюся новую симфонию. Я назвал ее симфонией Бога. Я стал Богом, я ощущал себя живым Богом, которому подвластны и моря, и реки, и поезда... Рокот пробуждающейся музыки: тревожные мерцания звуков скрипок, пока слабо уловимый треск барабанных палочек, как предвестники бури, звучали утробные извержения туб. И неожиданно свою партию начали литавры с валторнами...
– Начнем отсюда!
Я смотрел на улыбку зверя на лице моего другана. В голове раздался гонг. Пауза. Оркестр выдерживает паузу. И это началось!
Резкий пронзительный звук бьющегося стекла наполнил вагон в один момент. Тесак работал по правой, я – по левой стороне. Только после того, как мы начали бой стекол («хрустальную ночь»), я заметил пару пассажиров в начале вагона. Мы постепенно продвигались к ним. Тетка быстро поняла, в чем тут дело, и с округлившимися от страха глазами побежала прочь из вагона. Второй пассажир – мужчина лет сорока, крепкого телосложения – сидел как приклеенный и невозмутимо наблюдал за нами.
Я в неистовстве пытался разбить неподдающееся двойное стекло и использовал для этого даже ноги. Я заметно подвыдохся, но оркестр лишь заканчивал интерлюдию. Теперь скрипки заглушались стрекотом малого барабана, трубы – тубами, а фаготы – контрафаготами.
