Родион, сцепив зубы, молчал. Мучительным представилось ему возвращение к краскам. К чертям! Он просто рядовой Цветков. Он никогда не восхищался картинами Гойи, не подражал Моне. Он и за тысячу лет не срисует яблоко, пускай оно будет самым круглым в мире. Не напоминайте человеку о том, что он оплакал, дайте ему помириться со своей заурядностью.
— Я плохо рисую, товарищ подполковник.
— В армии вы будете рисовать хорошо, — усмехнулся начштаба. — Это приказ. Как ваша фамилия?
— Рядовой Цветков.
— Зачислите солдата Цветкова в мой дивизион, товарищ подполковник, — внезапно попросил высокий поджарый майор с раздвоенным подбородком. — У меня художник демобилизуется. Некем заменить.
— Согласен. Но с одним условием: рисовать он будет не за счет службы. Встаньте в строй, рядовой Цветков.
Родион повернулся и, увидев, что там, где он стоял, ребята уже плотно сомкнулись, зашагал в конец строя. Майор внимательно следил за ним.
На время карантина молодые солдаты 2-го дивизиона были отданы под начальство сержанта Бархатова. По такому случаю сержант наколол на грудь полный комплект значков, которые до этого, упакованные в чистую тряпицу, таились на дне дембельского чемоданчика. В первый же день он принес в ленкомнату разведенную в баночке известь и всем приказал подписать шинели: так оно надежнее. Под своей фамилией и номером части Родион еще намалевал сверх плана свирепую гаубицу и рассмеялся, Бархатов заглянул ему через плечо и тоже обнажил щербатый рот.
— Ловко ты спичкой… А ну, и мне такую пушечку сотвори.
Заказчиков набралось много. С веселой скукой штамповал рядовой Цветков свою артиллерию, и что-то вроде тщеславия возвращалось к нему. В самую точку попали его несовершенства, ребята будут носить их возле сердца — какая истина противостоит этой? Да, все было бы прекрасно, если бы он не чувствовал, что обманывает себя. И когда он нечаянно взглянул в зеркало и увидел свое растерянное незнакомое лицо и оттопыренные уши, его снова прошибло отчаяние, так что он нервно повернулся и со злым любопытством стал разглядывать склонившихся над ним ребят. Потом бросил спичку в известь и хлопнул дверью. Бархатов догнал его и схватил за руку.
— Ты чего? Обидел кто? Скажи, не бойся.
Родион с любопытством посмотрел в глаза сержанту и усмехнулся.
— Тебе хочется мне помочь?
Сержантик стушевался: в голосе Родиона ему почудилась издевка.
— Могу тебя огорчить: я очень самостоятельный, — тем же тоном продолжал Родион и вдруг спросил: — Ты любишь себя?
Бархатов хотел улыбнуться, ожидая того же и от Цветкова, но, встретив презрительные глаза, нахмурился.
— За дурачка принимаешь? Институтом бахвалишься? А почему бы мне не любить себя? Допустим… допустим, что у меня в голове на три извилины меньше. Но подлости я никому еще не сделал.
— И я тоже, — ответил с усмешкой Родион. — Однако я не люблю себя. Не знаешь, в чем дело?
— Нет, — раздраженно бросил Бархатов.
— И я нет, — неожиданно рассмеялся Родион. — Вот видишь. А ты хотел мне помочь. Трудно помогать таким, как я, товарищ сержант. Почти невозможно.
— Выкинь эту дурь из головы. Иначе год тебе покажется вечностью. Предупреждаю заранее. Философствуй в личное время. На него у нас отводится только час.
— Вот и прекрасно, — улыбнулся Родион.
После ужина, подшив воротничок к гимнастерке, Родион забился в дальний угол ленкомнаты и стал внимательно разглядывать солдат. Армейская зелень уважительными и завистливыми глазами ловила каждое слово старослужащих, которые для форсу нарочно сгущали краски своих рассказов и наставлений. Рядом с новенькими шелестящими гимнастерками еще острее становилась их неутихающая память о родном доме, и эта тоскливая радость дембелей невольно передавалась и молодым.
Родион сразу выделил из этой юной стайки солдат худощавого белобрысого ефрейтора в очках, который сидел под черно-красным стендом «Империализм — злейший враг мира» и с ублаготворенной улыбкой перечитывал письмо. Он был одного возраста с Родионом. Солдатская амуниция сидела на нем как-то театрально. Своими манерными жестами и откровенной изнеженностью в лице он напоминал Родиону тех институтских мальчиков, от которых всегда пахло светскими сплетнями и выгодной добропорядочностью. В другой раз он бы вызвал раздражение, но сейчас Родиону захотелось поболтать с этим аккуратным ефрейтором в очках. Он подсел к нему поближе и стал в упор рассматривать его. Ефрейтор мазнул по лицу Родиона рассеянным взглядом и отвернулся, но вдруг снова возвратился к нему и участливо улыбнулся.
— С высшим? Понятно. Рыбак рыбака… Какой институт?
— Неважно, — усмехнулся Родион, — я уже забыл… А ты педагогический?
— Угадал. Вот ученики письмо прислали. На четырех листах. Я у них классный руководитель. Географию веду. Пишут, что вспоминают меня на каждом уроке. На двойки мои не сердятся. А ты кто по специальности?
— Циник. Родион Цветков.
