— Почему так получается, Цветков? Ну что б мне сразу не родиться с таким вот пониманием, как сейчас! И ведь тогда в моем мозгу это понимание было. Ты думаешь, когда я Наталью Алексеевну чертыхнул и водку жрал, я не понимал, что делаю пакость? Понимал! Все понимал. А вот не мог затормозить себя. Дурь из меня как по инерции перла. Остепенюсь на неделю, голубем хожу, а потом опять раскручусь. Теперь даже обидно: ну что я в этом находил? А ведь что-то находил. Да-а… Так вот берешь себя за жабры и спрашиваешь: «Ну что, Иван, крестьянский сын, хватит дурака валять? Пора и честь знать». Армия, брат, как рентген: вот чистая совесть, а эта вот с гнильцой. Эту надо лечить. На гражданке еще можно мозги ближнему запудрить, покуражиться как на «кавээне». Там все куда-то торопятся, в душу соседа больно не вникают. А здесь ты как на ладошке.
— Ладно трепаться. В отпуск за это все равно не отпустят. Лучше дай закурить, — внезапно раздался голос Ларина, в котором сквозило непонятное раздражение. Он сбросил с себя одеяло и спрыгнул в заранее приготовленные возле матраца валенки: это на случай тревоги. — Болтуном ты становишься, Иван. Это тебя Цветков испортил. Возвратишься ты на гражданку, снова друзья, сватья с бутылками обступят, девки глазом подморгнут — и понеслась по новой. Я вот в отпуске был, тоже думал, другим буду, посерьезней, куда там — на следующий же день забыл и казарму, и наряды. Уж если в тебя с детства засел черт, на ангела ты его не переучишь. Армия только силу воли твою закалила и тело. А все остальное прежним оставила.
— Врешь ты все, Глеб! Хочешь оправдаться перед нами? — закипятился Большаков.
— Нужны вы мне, — огрызнулся Ларин и внезапно чего-то смутился. — Ты бы вот лучше приказал Махарадзе в санчасть сходить. Прямо в рот мне кашляет, спать не дает.
— Я уже говорил ему. Не хочет. Положат еще. А заменить его некем. Будем по воробьям стрелять без вычислителя.
— Без радиосвязи тоже, — улыбнулся Родион, и Ларин покосился на него со снисходительной усмешкой.
— Как у тебя с женой? Письма пишет? — спросил Большаков.
— Пишет, — недовольно обрубил Ларин, давая понять, что эта тема у него в печенках застряла.
— А ты не женат, Цветков?
— Нет. Холостой, — буркнул Родион, не успев приготовиться к неизбежным шуткам.
— Он и девчонку-то ни разу в жизни не целовал, а ты его о женитьбе спрашиваешь, — охотно присоединился Ларин, которому понравился такой поворот разговора.
Родион несдержанно покраснел, но багровые блики огня выручили его, затушевали краску на лице.
Большаков с ребяческим любопытством в упор разглядывал Цветкова, словно случайно наткнулся на существо с другой планеты. Поняв, что тот скоро расплавится под его взглядом, он взрывчато рассмеялся и добродушно хлопнул Родиона по плечу.
— Вы с Фоминым две стороны одной медали. О чем же ты, интересно, с девчонкой балаболишь? О звездах, наверно, о диалектике, стихи ей читаешь, на «вы» к ней обращаешься, как гимназист? Сознайся.
— Я о женщинах как-то всерьез не задумывался, — усмехнулся Родион, бросая в огонь поленья. — Девчонки у меня были, но ни одна мне не нравилась. Все они скучные какие-то. Как инкубаторские курицы. Квохчут о всякой чепухе, а на уме одно: женится или не женится?
— Ишь ты. Умен ты, да не везде. О женщине надо судить после того, как она дитенка родит. А в девках все они глупые, шалопутные. Любовь у них книжная. Там не поймешь, кого в дом ведешь. Девчонки, я тебе скажу, как грецкий орех: пока раскусишь, все зубы искрошишь, — засмеялся Большаков и весело поднялся с чурбака. — На сегодня разговоров хватит. Через два часа подъем. Буди Кольку, Цветков. Ты свое откочегарил. Этот суслик вишь как сладко рассопелся. Тоже, наверно, девки снятся.
Он подошел к Фомину и ласково потрепал его по плечу:
— Подъем, Коля. Цветкова заменяй.
Колька испуганно вскочил и бестолково вперился в замкомвзвода, словно увидел его в первый раз. Он потер кулаком глаза и, зевая, потянулся к валенкам. Был он весь всклокоченный и жаркий, с красными вмятинами от шинели на щеках, и, глядя на него, вспоминалось что-то домашнее, беззаботное.
— Тебе что снилось?
— Да я уже забыл, — смущенно проворчал Колька, и Большаков с радостным смехом схватил его за плечи и так затряс, что у Кольки потешно запрыгала голова.
— Ах ты, божья коровка!
Родион лег на Колькино место, уютно нагретое его маленьким телом, и долго не мог заснуть, хотя перед этим ему страшно хотелось спать.
Утром, после развода, Родиона вызвали к старшему лейтенанту Сайманову. Замполит сидел в штабной будке и допивал чай. В будке было тесно и душно. Крепко пахло табаком. Со стены великодушно улыбался маршал Блюхер.
— Такое дело, Цветков. Сержанта Седых срочно отозвали в политотдел дивизии. Мы остались без комсорга. Ты должен его заменить на время боевых стрельб. Парень ты грамотный, учить тебя не надо. Проведешь комсомольское собрание и заседание бюро, выпустишь боевые листки, стенгазету. Задача ясна?
