А эшелон все дальше уходил в глубь Франции. В вагон пришел представитель русского легиона. Рассказал, что теперь всех русских объединяют в один батальон, так что раздоры в сторону, жить надо вместе.
Да, тяжелые бои, постылая солдатская доля сгладили былые противоречия. Теперь редко кто кого попрекает: ты курновец, ты куртинец.
Вот и сейчас пришел в вагон курновец из русского легиона, и никто не бросается на него с кулаками, все слушают с интересом его рассказ. А тот уселся поудобнее и начал:
— Было это сразу после майских боев под Суассоном. Мы стояли в резерве. Смотрим, утром выходят наши офицеры во французской форме хаки. Чудно на них смотреть. Выстраивают нас и зачитывают приказ: ввиду протеста со стороны Советского правительства и по международным правилам приказано русский легион обмундировать во французскую одежду. Ну, мы взбунтовались: мол, поступали в русский легион, а не во французский и французскую форму надевать не будем. Проканителились с нами весь день, уговаривали, а мы ни в какую. Начали организовываться, вроде бы главарь у нас появился — унтер-офицер Ушаков, с Салоникского фронта. Мы, говорит, русские солдаты и никогда не наденем чужую форму. Ну его, конечно, арестовали и посадили. Выносят смертный приговор, но предупреждают, что жизнь его будет сохранена, если он откажется от своих большевистских убеждений. А он говорит: «У меня нет большевистских убеждений, я, — говорит, — просто за Ленина стою и воевать больше не буду». Как, мол, так, воевать не будешь? «Очень просто, не буду, и все». И призывает всех русских товарищей легионеров бросать оружие. Нас, говорит, обманули, а теперь мы разобрались и не будем воевать...
В вагоне стало тихо. Все слушали с большим вниманием. Раньше ходили разные слухи, но точно никто не знал, что произошло в русском легионе, а вот сейчас прояснилась истина.
— На другой день, — продолжал рассказчик, — нас всех выстроили на лужайке и зачитали приговор. Так, мол, и так, расстрелять унтер-офицера Ушакова. Мы не верим: нарочно нас стращают расстрелом, чтобы скорее утихомирились. Стоим себе спокойно на солнышке, а перед нами Ушаков, ветром на нем гимнастерочку колышет, потому как без пояса он. Ушаков нам говорит: «Вы, товарищи, не верьте им, они нас запугивают. А воевать все равно не заставят».
Тут как разошлось французское начальство, давай орать: замолчать — и никаких. А Ушаков все говорит и говорит — об обмане говорит, о буржуазии, о том, что Ленин зовет нас в Россию. Появился жандармский взвод и отделил нас от Ушакова... Подошел к нему поп и сует крест, целуй, мол. А он их к черту посылает. Хотели жандармы ему глаза завязать, а он им — не надо, у меня, говорит, совесть чиста. Ну, тут жандармы взяли ружья наизготовку — и команда: огонь! Раздался залп, Ушаков упал. Но успел все же крикнуть: «Держись, братцы! Да здравствует Россия!» У всех нас как будто что-то оборвалось внутри, похолодело под сердцем. А на другой день переодели нас в чужую форму, и перестали мы быть русскими людьми...
— Предлагаю, друзья, снять шапки и почтить память товарища Ушакова вставанием, — сказал в наступившей тишине Ликанин и, сняв шапку, приподнялся. Все тоже поднялись и, постояв минуту с опущенными головами, сели на свои места.
— Мы слышали о расстреле Ушакова, но не знали всей правды, — вмешался в разговор Гринько. — Это действительно большой патриот земли русской, и память о нем нам надо хранить.
— Да, видать, это был настоящий русский человек, — заговорили солдаты. — Пусть для всех нас он будет примером.
Все согласились с этим предложением.
А поезд все стучал и стучал колесами. Уже миновали стороной Нанси, Бар ле Дюк и направлялись на Витри ле-Франсуа. Ванюша и Михаил смирились с неудачей и ожидали неведомого будущего. На них произвел большое впечатление рассказ русского легионера, и у них действительно притупилось чувство какой-то трудно объяснимой неприязни к русскому легиону. Теперь они воспримут без всякой обиды объединение легионеров в один батальон или отряд. Правда, легионеров из иностранного легиона несравненно больше, они должны принять в свою среду русских легионеров. А от этого, как ни говори, что-то неспокойно на душе...
Где они теперь остановятся и что их ждет, они не знают. Добиться каких-либо уточнений у капитана Мачека не удалось. Он говорит, что намечено расположиться где-то в районе не то фер Шампенуаза, не то у лагеря Майи. Во всяком случае, утром станет ясно, потому что на утро назначена разгрузка эшелона, а дальше роты двинутся походным порядком. Значит, идти недалеко, в противном случае были бы запрошены автомобили.
