Терпеть не могу, когда мне угрожают оружием. Особенно свои. Хотя какие они мне теперь свои…
Я прикинул расстояние и время.
Чёрт, явно не хватает. Могут успеть добежать, потому что браслет-переходник не действует мгновенно. Те, что спешат снизу, от Рождественского, и стоят на тротуарах, не успеют. А эти трое — могут. Значит, их надо остановить.
Какое счастье, что прохожих сегодня мало и между этой полной охотничьего энтузиазма троицей и нами на данный момент — никого.
Ну, господи, помоги не промазать.
Внезапность и решительность — удивительные вещи. Удивительны они тем, что действуют безотказно. Всегда. Чем косвенно подтверждают известный тезис: лучшая защита — это нападение. Твой противник очень хорошо осведомлён о том, что ты можешь оказать внезапное и решительное сопротивление. Мало того, он думает, что готов к этому. Но если в нужный момент эти два фактора применить, то в девяноста девяти случаях из ста оказывается, что ни хрена он не готов.
Если при этом ещё у тебя выработана привычка держать патрон в стволе, то шансы уйти живым в кризисной ситуации и вовсе повышаются до небес.
У меня такая привычка выработана была.
Поэтому кричать и предупреждать я не стал.
А, как мог быстро, выхватил из подмышечной кобуры «беретту» и молча открыл беглый огонь по ногам.
То ли сказались мои недавние упражнения в стрельбе по киркхуркхам, то ли и правда рефлексы омоложенного тела стали гораздо быстрее, но мне хватило пяти выстрелов и примерно трёх секунд, чтобы уложить всех троих. Правда, в ноги попал только двоим (третьему пуля досталась в плечо) и дважды промазал.
После чего плюхнулся между моими слегка ошеломлёнными девушками и, рявкнув: «Быстро меня обняли!», активировал браслет-переходник.
Это было совсем не похоже на путешествие из Пирамиды сюда. Тогда всё произошло настолько быстро, что мы с Мартой почти и не заметили самого момента перехода.
Вот мы стоим посреди серебристого круга в Пирамиде, затем Никита говорит традиционное: «Поехали!», меркнет свет, на треть секунды замирает сердце, и перед нами уже ночная аллея Лефортовского парка.
Теперь же ощущения совершенно иные.
Видели когда-нибудь, как, словно по волшебству, появляется на фотобумаге изображение в кювете с проявителем? Ну, те, кто постарше и занимался не цифровой, а обычной фотографией, видели наверняка — на чистом белом листе фотобумаги как бы из ничего возникает, обретает черты, свет и тень человеческое лицо, или фигура, здание, дерево, далёкий пейзаж — в общем, то, что было на негативе. Несколько секунд — и фотография готова. Можно вытаскивать, закреплять и сушить.
Здесь же всё происходило наоборот.
Петровский бульвар со всеми своими деревьями, людьми, зданиями и машинами быстро начал истончаться, терять краски, звуки и объём, и, по-моему, я не успел сделать вдох и выдох, как исчез совсем, и нас окружил ровный белый, молочный свет… Но уже на следующем вдохе процесс пошёл в обратную сторону, и вот уже сквозь эту равнодушную белизну стали проступать иные очертания, набирать цвет, объём, запах… Есть!
Серебристый круг под ногами. Зал перехода. Пирамида.
— Всё, девушки, — сказал я. — Мы дома. Можете меня отпускать. Хотя, если хотите, подержитесь ещё немного. Я не против.
Восемь «летучих мышей» стартовали на поиски Маши уже через двадцать минут после того, как обнаружилось, что на связь она не выходит.
Пять минут ушло на то, чтобы до них добраться и активировать (на этот раз воспользовались одним из лифтов-телепортов), десять на программирование и ещё пять — на отладку устойчивой связи и старт.
Эти летающие роботы-разведчики и впрямь своими очертаниями отдалённо напоминали летучих мышей и перемещались в воздухе совершенно бесшумно. Разве что крыльями не махали.
— Даже не знаю, что бы мы делали, не будь с нами вас, Оскар, — сказал Влад, когда на экране слежения (собственно, они только называли это экраном — цветное объёмное изображение непостижимым образом формировалось прямо в воздухе) — одна за другой — возникла телеметрия, идущая от каждой «мыши». — При всей простоте обслуживания и управления механизмами, аппаратами и системами Пирамиды мы не разобрались бы с этим и за тысячу лет.
— Это вам только кажется, — ответил Оскар. — Разобрались бы, никуда не делись. Но мне, если честно, и самому нравится, что я с вами.
— Раздумали помирать? — не удержался от ехидного вопроса Женька.
— Наверное, можно сказать и так, — спокойно признался Оскар. — Жизнь, знаете ли, интереснее смерти. Особенно для меня.
— Почему это для вас — особенно?
— Потому, что я не человек. И что будет со мной после смерти — неизвестно.
Это было произнесено с такой уверенностью и внутренним достоинством, что открывший было рот для очередного вопроса Аничкин закрыл его снова и задумался.
