Сильный порыв ветра от проезжающей мимо электрички вихрем закрутил волосы Маргарет, стирая ими остатки макияжа с покрасневших глаз. Так она и стояла. Застывшая и одинокая, с опущенной головой, плотно прижатыми друг к другу ногами и скрестив пальцы рук на груди, будто бы она молилась. Промчавшийся на всех парах поезд лишь слегка пошатнул эту статую, слепленную из тончайших материй сердечной боли, смоченных в водах искровавленной лжи.
Придя в себя от грозного и протяжного сигнала поезда, призывавшего окружающих к осторожности, она, еще плохо соображая, что делает, направилась неровной походкой к придорожным кассам. Ей захотелось на какое-то время уйти из этого суетного и пропитанного ознобом несправедливости мира, раствориться в уединенности с самой собой так, как будто бы ее никогда не существовало, стереться из памяти всех, кто ее когда-либо знал, волною забытья и равнодушия.
Молодая женщина купила билет до деревушки, в которой когда-то жил ее дед, оставивший ей в наследство ветхий и потрепанный временем и невниманием дом. Добравшись до места, она ощутила какую-то окутавшую ее атмосферу одиночества и заброшенности. «Вот здесь я должна быть. Как же похоже это место на меня сейчас», — писала в своих дневниках Маргарет.
И действительно, это была промозглая осень; ветер, изрядно потрепавший деревья, скользил по растрепавшимся волосам девушки, завываниями сопровождая ее мечущиеся мысли и истошные стоны внутри.
Тогда это был еще не обнесенный двухметровым кирпичным забором дом; ограждением ему служили лишь переплетенные железные прутья по периметру, с проделанными в них местными хулиганами дырками. Пролезая в одно из таких отверстий, Маргарет услышала в доме какое-то шуршание и резкий хлопок створки окна где-то за домом. Видимо, какие-то мальчишки, приметив одинокий заброшенный дом, устраивали там подростковые сходки и, услышав чьи-то шаги, убежали.
Ветхая дверь, свисавшая с поломанной петли, отворилась с протяжным скрипом сама, едва Маргарет прикоснулась к ней. Сквозняк, затянувший, видимо, через окно, в которое убежали дети, вихрем приподнял старые пожелтевшие журналы и газетные вырезки. Минимализм, отличавший комнаты, выдавал в этом месте непривередливую и достаточно скудную жизнь ее предыдущего владельца. В каждой из трех комнат стояло по одному дивану, с выбившимися поломанными спиралями из матрацев, несколько шкафов со старой одеждой, не тронутые местными вредителями стопки книг, лежавшие прямо на полу, и пара табуреток. Видимо, дом, пустовавший какое-то время, еще не успели разгромить и растащить вещи.
Однако дом пустовал не только в отсутствие своего хозяина; жизнь в нем угасла еще несколько десятков лет назад, задолго до смерти его обладателя, когда Лукас Агостини, дедушка Маргарет, оставил к ней всякий интерес, так и не сумев справиться с предательством своей дражайшей супруги.
Прогуливаясь по дому, девушка сложила некоторые разбросанные вещи, выбросила оставшиеся от частых вторжений бутылки из-под различного спиртного и, отрешенная, уселась в старое единственное кресло, стоявшее в самом углу зала. Облокотившись на спинку, она откинула назад голову и отсутствующим взглядом посмотрела куда-то вверх. Неожиданно на потолке девушка увидела какую-то странную надпись, выцарапанную на деревянных панелях неровным и более похожим на врачебный почерком. Надпись была сделана на итальянском и содержала всего одно слово «dentro», что в переводе означает «внутри». Влекомая интригой, Маргарет начала усиленно думать, что «внутри» и «внутри» чего.
В детстве, слушая воспоминания своей бабушки, она нередко обращала внимание на то, какой пугливой была интонация рассказчицы, когда речь заходила о ее первом муже. Всякий раз, когда маленькой девочкой она заговаривала о дедушке, все, чем ограничивалась бабушка, это лишь упоминанием о том, что Лукас Агостини был сицилийцем. Маргарет никогда не видела его, но понимала, что это имя в семье было покрыто каким-то негласным табу, манившим девушку своими неразгаданными секретами. Получив неожиданное наследство, она лишь однажды побывала в этом ничем не приметном доме и, немного разочаровавшись в неоправданных фантазиях своего детства на счет таинственной фигуры дедушки-сицилийца, переехала к нам в городок, не возвращаясь более в этот «дом с сюрпризом». Ровно до того самого дня, когда чудом провидения увидела на потолке эту надпись.
Внезапно все ее детские фантазии о загадочном дедушке оживились с новой, демонической силой. Она даже позабыла про Мартина и про предательство; про его теплые, но грубые руки; про манящую запахом кожу; про истомившуюся радость в клетке, сотканной проклятием их грешной и дьявольской страсти; про неподдельно искрящиеся счастьем улыбки тех двоих, что она давеча видела в городе. Все ушло куда-то настолько далеко, что сама Маргарет переместилась будто бы в другой мир.
