…Чемодан у Бульдозера был древний. Его купили на великолукском базаре лет пятьдесят назад. Громоздкий, тяжелый, он подходил к квадратной фигуре Бульдозера. К крышкам таких чемоданов приклеивали изнутри святочные открытки и пожелтевшие фотографии родственников. Бульдозер давно мог купить чемодан поновее, но считал, что деньги тратить зря не стоит. «Подумаешь, кожа! Один эффект, что пахнет. А у этого износа нет. Не на фабрике небось делали».
Но чемодан Бульдозера тоже имел запах. Запах этот трудно было с чем-нибудь спутать. Это был запах темноты и затхлости давно заброшенных чуланов.
Дома у родителей Бульдозера стоял сундук. Очень похожий на этот чемодан. Так говорил Бульдозер.
Сундук открывали редко. Тяжелую коричневую крышку осторожно прислоняли к бревенчатой стене. С крышки смотрели на Бульдозера круглоплечие молодцы с напомаженными усами, в борцовских трико. Рядом с ними пристраивались печальные и голые русалки. Из-под русалок выглядывал выцветший длинный лист с двумя рядами медалей. Лист рекламировал фирму, производившую самовары.
Дни, когда открывали сундук, были праздниками. Бульдозер ждал их.
Отец приходил вечером, красный, квадратный, счищал грязь с сапог и долго, фыркая, мыл лицо и руки. Мать становилась непривычно тихой, и глаза ее светились предчувствием радости.
Потом они втроем сидели у сундука молча, как перед дальней дорогой. Тихо прислонялась к стене тяжелая крышка. Печальные русалки глядели из прошлого.
Толстые, с короткими пальцами руки матери бережно, словно грудного ребенка, брали из сундука вещи в кристаллах нафталина.
Вещи проплывали по комнате и устраивались на столе.
Они были выцветшие и яркие, тяжелые и воздушные. Шали, полушалки, шубы, платья, цепи дешевых ожерелий, веселые лубочные картинки, ленты и белые, в брызгах цветных камней кокошники. Они отдыхали на столе, а потом их парад продолжался. Бульдозер смотрел на диковинные вещи затаив дыхание, боясь нарушить торжественность церемонии, так много значившей для его семьи. Однажды Бульдозер попросил шали и кокошники для спектакля в колхозном Доме культуры. Отец чуть не избил его.
Глаза Бульдозера следили за толстыми и красными пальцами матери. Стол, стены, лампа, портреты на стенах пахли нафталином. Кристаллы взблескивали иногда, подчеркивая значительность происходящего.
Шубы, платья, шали укладывались в сундук. Борцы перемигивались с русалками и медленно опускались в нафталинное царство. Руки отца поворачивали ключ в тяжелом замке.
Отец и мать сидели опустив глаза. Отец был мрачный, а мать вздыхала. Они словно заглянули в мир, близкий им и прекрасный, но вот повернулся ключ – и теперь в этом мире могли жить только борцы со старомодными усами и голые русалки.
– Ладно… – говорил отец и резко вставал.
Бульдозер после того, как закрывался сундук, сидел сначала из приличия. Ерзал на стуле. Но потом и для него молчаливый ритуал стал привычным и необходимым, заставлял думать о том, о чем он не хотел думать. И отец даже стал доверять ему драгоценный ключ.
…Букварь вспоминал рассказы Бульдозера и, казалось, видел его избу, его родителей и его самого, медленно поворачивающего ключ.
Он встал и пошел в палатку.
Бульдозер колдовал над чемоданом, пытался вмять в него все, что собирался увезти.
– Давишь, давишь… – пожаловался Бульдозер.
На столе кучкой лежали вещи, не уместившиеся в туго набитый чемодан. Теннисная ракетка с розовой резиной, треугольный кусок фанеры, картонная коробка из-под пластинок и в ней что-то тяжелое, гвозди, бутылка из-под питьевого спирта, черная рубашка в полоску с белыми грубыми пуговицами, старое топорище и грязная алюминиевая миска.
– Давай нажмем, – предложил Бульдозер.
Опустили чемодан на пол и коленями давили его незакрывавшуюся крышку. Букварь пыхтел, высунув язык, и злился на себя за то, что так и не смог вспомнить, как ему казалось, ничего важного о Бульдозере.
– Тут дело в бутылке, – сказал Букварь, – выброси ты ее.
Бульдозер повертел бутылку и согласился:
– Придется тащить в кармане.
Поднапрягшись, крышку закрыли, и Бульдозер защелкнул замки. Ольга позвала обедать, на столе появились ложки и миски. Обедали молча. За людей переговаривались ложки.
Кешка, промычав, попросил добавки, и два половника картофельного супа вылились в его тарелку, пронеся над столом вкусный пар.
– Здесь грязь, – неожиданно сказал Бульдозер, – а у нас там песок…
Слова эти пропустили мимо ушей, и Бульдозер спросил:
– Может, там, в России, чего кому передать?
– Письма мы пишем регулярно, – сказал Виталий.
Ели второе.
– Скоро из этой грязи все разбегутся, – задумчиво произнес Бульдозер.
– Не затем сюда ехали, – сказал Николай.
– А зачем?
– Дорог в этом крае нет. Строить надо.
Николай даже не поднял головы. Глухо стукнула о стол Кешкина ложка.
– А-а-а… – протянул Бульдозер.
Снова наступила тишина. Букварь понимал, что каждый сейчас думает об одном и том же, думает по-своему. Букварю очень хотелось узнать, как думают сейчас и Кешка, и Ольга, и Спиркин, и Виталий, и Николай, и Бульдозер.
– Ну ладно, – сказал Бульдозер и встал из-за стола. – Спасибо этому дому.
