Букварь почувствовал, что ноги у него отнимаются, словно и не было их теперь ниже колен, и он медленно опустился на колени, уткнувшись кулаками в рыжую пыль дороги. Он видел перед собой ноги Очкина и ноги Спиркина и ничего не мог понять, его била нервная дрожь, и он с трудом заставил себя поднять глаза. Лицо у Спиркина было белое, белыми стали мягкие оттопыренные уши, а Очкин был красный и мокрый, как очищенная и вымытая морковь. «Странно, – подумал Букварь, – у него мокрый нос и мокрый лоб, а губы сухие. Как же так?»
– Надо бежать, – заговорил Очкин. – Быстрее! За Джебь. Он там, за мостом…
За мостом дорога шла вправо, а потом – вверх.
Спиркин выдохся, он мог свалиться, и Букварь видел это. Спиркин останавливался несколько раз, дышал тяжело и не мог выговорить ни слова, стоял, покачиваясь, стоял с секунду, а потом срывался с места и бежал боком, выставляя вперед худенькое плечо.
Дорога дернулась резко вправо, побежала вверх, и там наверху, метрах в двухстах впереди, Букварь увидел толпившихся людей, притихшие машины, и ему стало страшно.
– Погоди, – сказал Букварь.
Он остановился, начал вдруг шарить по карманам и ничего не нашел.
– Ладно, пошли, – сказал Букварь. – Я хотел закурить.
Снова бежали, и снова било в глаза солнце, и снова Букварь чувствовал, что у него отяжелели ноги, почти не гнулись. И все же Очкин, Спиркин и сам он бежали все быстрее, будто там, впереди, были не люди, не страшные, притихшие машины, а финишная ленточка, и ее надо было рвать.
Солнце было жизнерадостное, слепящее, летели навстречу покачиваемые ветром живые, зеленые лапы деревьев, шумела, перезваниваясь птичьими песнями, жила тайга, и они втроем бежали, живые, сильные, и люди деловито суетились наверху, и все это противоречило глупым словам Очкина, не совмещалось с ними, перечеркивало их. И Букварь подумал, что люди окружили, наверное, машину, у которой вышел из строя карбюратор, и чинят ее, и ему стоит только разорвать их плотное, тугое кольцо – и он увидит раскрытый капот машины, сплетения проводов и черные, пахнущие маслом грани металла.
Он ворвался в шевелящуюся, двигающуюся кучу людей, расталкивал их локтями, и люди пропускали его, видел, как пробираются рядом Спиркин и Очкин, видел их красные лица, не рассчитав движений, выскочил из людского кольца и тут же отступил назад.
На земле, у края дороги, прямо перед ним, прямо перед его тяжелыми, запылившимися сапогами, лежал Кешка.
Кешка лежал сжавшись, подтянув ноги к груди, и казался маленьким.
На нем были выцветшие ковбойские брюки Виталия, прошитые красными нитками, с поблескивающими заклепками на карманах. Правая рука Кешки вытянулась, а левая закрывала лицо, словно загораживала его от солнца, и были видны только тонкие Кешкины губы. Они не шевелились.
Кешкина голова лежала в красной луже.
Лужа была небольшая, неровная. Пыль, рыжая и серая, наступала на нее, засыпала пылинками красные, нерастекшиеся края.
Букварь почувствовал, что его начинает тошнить, он не мог больше смотреть себе под ноги и стал отступать, и толпа пропустила его так же молча, как и впустила, словно не заметила.
Пятясь, Букварь натолкнулся на что-то твердое, оглянулся, увидел синий с красным кантом крытый кузов милицейской машины; держась за нагретый солнцем металл, добрел до подножки и опустился на нее, теплую, даже горячую.
Перед его глазами проходили люди, знакомые и незнакомые, в пестрых рубашках, в милицейских кителях и белых халатах, говорили о чем-то, размахивали руками и что-то фотографировали. Он видел Виталия, Николая, Ольгу и многих кошурниковских ребят, но он не воспринимал всех этих реальных людей в отдельности, а казалось ему, что перед ним движется какое-то месиво, увиденное им на экране в клубе Седьмого километра.
Мысли Букваря скакали, и это были даже не мысли, а обрывки мыслей, какие-то слова, они сменяли друг друга и уплывали, не возвращались. Только в одну мысль вцепился мозг Букваря, он отпускал ее на секунды и все же вылавливал ее в каше обрывков и случайных слов.
В том, что произошло, думал Букварь, не было никакой логики. Все двигалось, жило: и солнце, и планета, и тайга, и люди, толпившиеся на таежной дороге. И только человек, прижавший колени к груди, замер в рыжей пыли. Словно его отключили от всеобщего движения. Неподвижного человека этого Букварь даже мысленно старался не называть Кешкой, потому что Кешка был для него само движение, и еще несколько часов назад Букварь видел загорелое Кешкино тело, которое жило и двигалось.
Все плыло перед глазами, фильм продолжался. Букварь ухватился пальцами за металл подножки, он боялся встать, шагнуть на пестрый экран, шагнуть в людское месиво и тем самым признать его реальность.
Проплывали ковбойки, ватники, испуганные и хмурые лица, какие-то бумаги, белые, как руки человека, лежавшего у самого края дороги. Слышались слова, обрывочные, тихие, словно приглушенные.
– Знаешь, как было?
Рука Спиркина легла на плечо Букваря. Букварь мотнул головой. Спиркин облизывал губы, часто глотал слюну, у него, наверное, пересохло горло. Голос его был сиплый и неестественный:
