Провожать нас вышел почти весь городок, кто-то прятал слезы, а кто-то и злорадно в спину мне смотрел, не желая добра. Злоба людская, она как ветер, может вреда не причинить, прилететь и исчезнуть, а может и покалечить. Если уж в родном доме есть недоброе, то в доме супруга и подавно. Успокаивало только, что Иринь со мной будет.
— Береги себя, маленькая, — сказала Малена мне в макушки, крепко обнимая. Она ведь одна останется, родителей поддерживать, да в делах помогать. Подруги все замужем, детей растят, домом занимаются, не до посиделок девичьих.
— И ты береги себя, дорогая сестра. Шли ворона нашего, если весточку захочешь передать.
Размыкать объятий не хотелось, так бы и стояла, если б Малена сама меня не отодвинула и в объятия отца не передала. Мама плакала и все молитвы шептала на дальнюю дорогу. А когда я на своего Уголька села и поклажу проверила, то Василе пожал руку отцу и условился с ним, что через два месяца встретят они князя и его обозы на границе и проведут по Валахии, а там и до Торга. А на обратном пути отец нас навестит.
На том и порешили.
Лишь одно условие было у княже — супругами мы станем лишь, когда мне восемнадцатая зима настанет, а до этого дня буду учиться, уму-разуму набираться, привыкать к новой жизни.
Уж не знаю, как валашский князь моего отца убедил, но тот согласие дал и даже кровью договор не скрепил. Что ж, мне оставалось только надеяться, что нет тайного умысла у князя, не обманывает он нас, и на жену будущую драконья магия указала верно.
Как только вышли мы за ворота, обогнули наши промысловые и углубились по тропе в лес, на сердце тяжесть опустилась. Даже Уголек шел медленно, уши свесив. Я погладила коня по шее, нагнулась и прошептала:
— Эй, дружочек, не грусти. Говорят, в Валахии много красивых лугов, а тепло стоит аж до середины осени.
Уголек заржал и мотнул головой, но веселее не стал.
Так мы и шли мелкой рысью почти до самой ночи, а когда на небе стали появляться первые звезды, то войники быстро по-солдатски организовали ночлег, сделав для нас с Иринь что-то похожее на небольшой шатер. Мы же решили не мешаться под ногами, а помочь с едой. Быстро разделали куски мяса, что нам бережно упаковали с собой, растерли солью и травами, размяли пальцами и оставили на воздухе, пропитываться. Натерли большой медный чан салом, повесили над костром и переложили мясо, а когда корочка появилась, да аромат пошел, то добавили пшена с водой. Похлебку эту научил нас делать дед, травник и охотник, душе его перерождения, сызмальства воспитывал в нас разные умения мальчишеские. Говорил, что хоть и княжны мы, но не все нам в избе сидеть, платья вышивать, надо и мир настоящий щупать. И заставлял нас изучать лесные премудрости. Вот и пригодилось.
— Ох, какой аромат! Весь лес пропитался, как бы к нам медведи не пожаловали, — шутливо сказал Больдо. Мы с Иринь улыбнулись и продолжили мешать похлебку двумя ложками для наваристости. Воин сел рядом с нами и принялся меч свой чистить, другие войники держались в стороне. Может, чужаков не любили, а может, князь приказал.
— А князь ваш где же? — спросила я у Больдо. Тот поднял на меня взгляд, вздернул бровь и насмешливо ответил:
— Отчего же «наш», княжна Лиль. Он теперь и «ваш» тоже, аль вы передумали замуж идти? Тогда придется сестру вашу забрать, а вас домой отправить.
Иринь прыснула, а я маковым цветом пошла по щекам и ушам. Стыдно! Хуже, чем с дитем малым разговаривает.
— Что случилось? — грозно спросил вышедший из-за дерева Василе, оглядел холодно и угрюмо уставился на Больдо. — Домой просится?
Стало еще обиднее, даже руки в кулаки сжались.
— Не прошусь, князь! Захотела бы домой, так взяла Уголька и вернулась обратно.
Лицо Василе все от злости искривилось, одним махом он выхватил меч и схватил меня за косу и рубанул острием. Силищи в нем было столько, что разом мне половину косы и отсек. Вручил мне обрезанное и холодно сказал:
— Вернешься, когда обратно отрастут. Я тебя держать не буду, Лиль. Но вернешься одна, без дитя. Ребенка не отдам. И не смей мне перечить при моих людях, девочка. Я не терплю непослушания.
Слезы я удерживала лишь чудом, не хотелось мне перед Василе плакать. Слабость свою демонстрировать и обиду. Пальцы до боли сжимали отрезанные волосы, теперь кос не плести — до лопаток обрезал. Зато понятен стал смысл женитьбы — наследник ему нужен был, а не семья.
Как только князь развернулся и пошел в сторону леса, поднялся и Больдо, выдохнул тяжело, а проходя мимо меня, сжал легонько плечо и последовал за Василе. Видимо, успокоить хотел разъяренного зверя. Ко мне же Иринь подошла и за плечи на себя облокотила.
— Ох, Лиля, думай, что говоришь мужчине. Особенно князю Василе Дракулу. Нрав у него жестокий. — Забрала у меня волосы и кинула в костер. — Давай с волосами помогу. Хоть венок наплету.
Я послушно села к костру и, пока Иринь плела, все думала, отчего же обида так быстро ушла. Загорелось во мне на слова насмешливые быстро, но сейчас ничего не осталось. И волос не жалко было. А князя жалко, такая в его глазах боль стояла, будто не мне косу отрезает, а себя режет.
