Солёные брызги полностью

… Мать не дожила до сорока пяти всего четыре дня. Было видно, что сестра несколько раз начинала и прерывала письмо. Менялся почерк, толщина, высота и наклон букв. А последняя страница была написана другим, — зелёным цветом…

«… Ванечка, братик мой родной, ты не волнуйся за меня. А в школу теперь не пойду. И хотела забрать документы, а не отдали. Закончу курсы, и буду надомно шить. Но только заплатить нужно наперёд. И машинку швейную. Ну я найду денег, а потом верну как заработаю. А так всё хорошо у меня. Первое время было страшно одной. А теперь ничего. Уже привыкла. А на сороковины тётя Таня соседка обещала помочь и продуктами, и по дому тоже. И котика мне дала своего, чтобы не скучно. Но он всё время убегает. И она снова его приносит опять. Чтобы привык. Но наверно не привыкнет…

… Ванечка, а помнишь, как мама пела «Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная, вiдно хочь голки збирай. Виiди коханая, працею зморена хочь на хвилиночку в гаi…» А что вспомнила я про то? Сегодня кино было. Она так любила это кино. Ты помнишь? «В бой идут одни старики». И там лётчик один пел её. Мама плакала всегда под эту песню. И я расплакалась…

…Она каждый раз вспоминала про тебя Ванечка. Но сказала что если ты так решил, то значит так будет лучше, и тебе и нам тогда. И сказала ещё, что в Канаде и украинцев много живут, и западенцев, и с казачества тоже. Ванечка целую тебя и обнимаю. Ты отпиши ответ мне как сможешь скоро. Сильно скучаю за тобой, Ваня.

Твоя сестрёнка Галка…»

…Он снова налил и выпил…

Синий шведский «Абсолют», тройной очистки и экологически безвредный, совсем не брал. Ванька сел напротив окна, и положил голову на кулаки. Огромные, красные кленовые листья, как пальцы, налитые кровью, светились розовыми прожилками на июньском солнце. Совсем не такие клёны, совсем не такие листья… Совсем другая жизнь. Уже не чужая, и не чуждая. Но, за это короткое время, так и не ставшая близкой и понятной. Думать не хотелось… Совсем… И смысл происходящего, казалось, притупился… потерялся…

…«О–о–о! Да мы гуля–я–я-м !», — сосед по комнате, — толстяк и коротышка Абульфас вошёл, и шумно хлопнул дверью…

— Что за праздник у нас? — Спросил он оживлённо.

— Поминки… — Не поднимая головы, ответил Иван.

— А кого хороним? — Прозвучало так же весело.

— Мать…

«Вай — вах… Так ты теперь сиротка ?» — продолжал Абу фальцетом.

— Сестра… Сестра осталась… В Горловке… Одна…

— Скока годиков?

— Семнадцать… Осенью будет семнадцать…

Абулик, не спрашивая, по–хозяйски налил себе из бутылки, —

«Какие бедные поминки… Совсем–совсем плохой стол у тебя! Где закуска? Где сервелат и паштет? Скупердяй ты, Ваня!.. Ой, и жадный… Твоя мама рассердилась бы на тебя…! И я сержусь… Плохо гуляешь! И меня обижаешь…!»

— А как отсюда выслать деньги? — Спросил он, не слыша издевательских упрёков…

— Зачем? Зачем ей деньги ? — Сморщился от выпитой водки толстяк, и раскисшей тушей, с блаженством рухнул на диван.

— Сестра …

— Глу–упый ты Ваня. У неё своя жизнь, а у тебя — своя.

И потом, — взрослая девочка… С длинными ножками…

С беленькой попкой… Не пропадёт…

— Что? — Очнулся Иван.

— Ничего… А что такое?

— Закрой рот…

— Ой — ой !! Только не надо, Ваня, ладно ?… Знаю я хохлушек!

Слабы на передок… Пробовал в «Красных» в Германии, и Голландии…

А сколько их в Польше? Забыл? Вспомни! И твоя тоже…

Захочет, — заработает … Я зна–а–аю!

Смысл услышанного дошёл, достал, и обжёг захмелевший мозг как электрошоком. Он отпрянул от окна, медленно повернулся, и с ненавистью посмотрел в расплывшееся на подушке лицо …

«Что ты сказал? Что ты сказал, сука…» — Прохрипел Ванька, взявшись за горлышко пустой бутылки, и шагнул вперёд…