Каждое утро Дрозд проверяет, нет ли трещин на скульптурах в его мастерской – на пограничье реальности и её изнанки, где сохранность каждой вещи, созданной руками человека, зависит от состояния души своего творца. Дрозд бережлив, воздержан, сторонится людей и хранит фотографию пропавшего отца в изоляции под кроватью. Но каждое утро он убеждается, что с ним всё ещё что-то не так. Пока однажды встреча со старой цветочницей не заводит его в глубину мира, через пустыню, туман и метель, где он должен столкнуться со своим страхом, разобраться с трещинами и спасти одного ребёнка.
Каждое утро, прямо из полусна открывая дверь в мастерскую, Дрозд боялся обнаружить тут новые признаки надвигающегося, как цунами, сумасшествия.
Трещины. Они расползались повсюду, не щадя ни фигурки детей, ни бюсты героев. Дрозд лепил всё подряд и в лихорадочном полубреду порой не отдавал себе отчёта в том, что это такое рождается в его пальцах, но конец всех ждал один. Керамические вазы взрывались, чтобы пылиться на стеллажах беспомощными черепками; лопались животы у толстых сувенирных котов, крошились тонкие руки танцующих женщин. За ночь неведомая сила могла раскроить череп гипсовому парню, похожему на Давида, раскалывалась ни с того ни с сего пышная сократовская борода, и даже Аполлон начинал шелушиться, будто поражённый проказой.
Но внутри рыбкой трепыхалась вечно умирающая – и вечно не до конца – надежда.
Дрозд был новичком, любителем. Мастерская досталась ему от тёти Нины, вместе с мольбертами и скульптурными станками на облезлых ножках, с матриархально-внушительной муфельной печью в углу, с деревянными этажерками, плотной замшевой тишиной и пылинками, парящими в свете лампы.
Дрозд сосредоточился на пылинках – сейчас они были более осязаемыми, чем он сам. На самом деле он, вернее, его тело с едва тлеющим угольком жизни лежало дома, в постели; через полчаса оно выползет из-под одеяла, почистит зубы и начнёт кое-как функционировать – может, даже поедет на пары – но отвечать будет невпопад, и все подумают, что он сегодня ещё более странный, чем обычно. Или не подумают, потому что им плевать, и только мама сразу поймёт, в чём дело, но с мамой они уже столько раз это обсуждали…
Настенное зеркало над умывальником показывало сущий кошмар: выращивание тела после перехода в скрытые слои реальности – не тот процесс, за которым приятно наблюдать со стороны. Пока не проклюнутся все нужные конечности, пока не примут надлежащий вид…
Хотя, по правде, результат у Дрозда получался немногим лучше промежуточных вариантов: длинное туловище, унылая ромбовидная физиономия с широко расставленными глазами и упавшим на верхнюю губу острым носом – изнаночные слои обнажают и изнанку человеческой души. Так говорил отец. Именно он научил Дрозда ходить с Поверхности в Приграничье и обратно – через сны, через тёмные переулки, где гаснут последние фонари, через старые двери.
Ну как научил. Передал своё умение по наследству вместе с каштановым цветом волос, упрямым подбородком, неумением нравиться людям и заводить друзей, непрактичностью… И трещинами. Вот как эта, сегодняшняя. Шипастая и изломанная, похожая на ветку терновника – Дрозд, уже вполне из плоти и крови, обнаружил её на глиняном мальчике, подбирающем с дороги ежа.
Опять.
Колени подогнулись, холодный табурет заскрипел под тяжестью накопившихся за двадцать лет проблем и весом их хозяина, но Дрозд упрямо свёл редкие брови и сказал:
– Это ничего. Я, наверно, что-то нарушил. Может быть, глина…
Он сидел и бубнил себе под нос – впрочем, как уже упоминалось, эта деталь его внешности имела такую форму, что бубнить не под нос, а куда-то ещё было бы непросто. Сидел, пока не убедил себя, что дело именно в его дилетантизме, а вовсе не в неотступной бессоннице, не в проклятиях, задушенных подушкой, и, уж конечно, несомненно, не в той напасти, что разрушила жизнь отца.
За окном ветер гнал кленовые листья, размывал серым охру и терракоту да метал в стекло водяной бисер.
– Спаси меня! – тонкий детский голосок прозвенел за спиной. – Спаси, пожалуйста…
Мурашки побежали вдоль позвоночника, но Дрозд не оглянулся. Он знал, что в студии больше никого нет и это просто чудится ему: в Приграничье и подсознание, и время, и пространство иногда выкидывают те ещё фокусы.
Он бережно переставил мальчика с ежом на полку ниже, подальше от невредимых пока соседей, словно тот был заразный, и принялся наводить порядок на столе.
Руки тряслись.
– Чушь какая, – с неудовольствием обратился Дрозд к непослушным пальцам. – Это не ритуал, а просто… Такой бардак.
Крепко сколоченный стол служил местом жительства для целой кучи всякого разного, от инструментов, шлифовальных шкурок и завиточков проволоки до предметов, никоим образом прямого назначения стола не касающихся. Посередине, похожий на обломок вешалки, пробивался из кучи деревянный каркас для будущей скульптуры.
Глядя на это неуклюжее сооружение, Дрозд задохнулся от желания сейчас же сесть за работу: ему поверилось, что уж на этот раз никаких дурных симптомов душевной болезни на его творении не проявится и можно будет посмеяться над своей паранойей, вернув отцовскую фотографию из подкроватной ссылки.
Надежда продолжала умирать, не умирая.
Но явился страх. Ведь она умрёт же когда-нибудь, ведь нельзя испытывать её крепость вечно. И даже эта прозаичная табуретка тогда сломается, не выдержав груза разочарований, потому что её Дрозд тоже смастерил собственными руками.
