Одиссея во времени продолжается. Бисеза Датт непонятным образом с планеты Мир 2042 года попадает к себе домой, на Землю, в год 2037-й. Ей единственной на всей планете известно, какая беда грозит человечеству 20 апреля 2042 года и кто виновник той жестокой солнечной бури, вызванной намеренно, чтобы погубить Землю. Главная задача вернувшейся из будущего женщины — убедить сильных мира сего, что все, о чем она говорит, — не вымысел.
Бисеза ахнула и пошатнулась.
Она стояла на полу.
Звучала музыка.
Она увидела перед собой стену, на которой красовалось увеличенное изображение невероятно красивого молодого человека, поющего в старомодный микрофон. Потрясающе красив. Все правильно. Синтезированная звезда, квинтэссенция страстных воздыханий девочек, стоящих на пороге подросткового возраста.
— Боже мой, как он похож на Александра Македонского!
Бисеза не могла отвести глаз от перемещающихся по экрану цветов, от их яркости. Она не осознавала, какими тусклыми были краски Мира.
— Доброе утро, Бисеза, — проговорил Аристотель. — Это сигнал твоего будильника. Внизу накрыт стол для завтрака. Главные новости на сегодня…
— Заткнись.
Ее голос прозвучал хрипловато — горло пересохло от пустынной пыли.
— Ясно.
Снова сладко запел синтезированный юноша.
Бисеза огляделась по сторонам. Это была ее спальня в лондонской квартире. Она казалась такой маленькой и тесной. А кровать — большая, мягкая, аккуратно застеленная.
Женщина подошла к окну. Ее солдатские ботинки тяжело ступали по ковру и оставляли следы — с них осыпалась красная пыль. Небо было серым, вот-вот должно встать солнце, из полумрака проступал силуэт лондонского городского пейзажа.
— Аристотель.
— Бисеза?
— Какой сегодня день?
— Вторник.
— Меня интересует дата.
— А-а. Девятое июня две тысячи тридцать седьмого года.
День после крушения вертолета.
— Я должна находиться в Афганистане.
Аристотель кашлянул.
— Я успел привыкнуть к тому, что у тебя частенько меняются планы, Бисеза. Помнится, как-то раз…
— Мам?
Тихий сонный голосок. Бисеза обернулась.
Майра стояла на пороге — босая, с голым животом и растрепанными волосами, и терла кулаком глаза. Заспанная восьмилетняя девчушка. На ней была ее любимая пижамка — та самая, с пляшущими героями мультиков. Она не желала с ней расставаться, хотя пижама ей стала мала уже на пару размеров.
— Ты не говорила, что приедешь.
Что-то надорвалось в груди у Бисезы. Она бросилась к дочери.
— О Майра…
Девочка съежилась.
— От тебя как-то пахнет… странно.
Бисеза в ужасе окинула себя взглядом. В своем оранжевом летном комбинезоне, испачканном, изорванном, покрытом коркой пропитанного потом песка, она смотрелась в квартире из двадцать первого века примерно так же нелепо, как если бы на ней был космический скафандр.
Она заставила себя улыбнуться.
— Пожалуй, надо мне душ принять. А потом мы позавтракаем, и я тебе все-все расскажу…
Освещенность комнаты немного изменилась. Бисеза повернула голову к окну. Над городом парило Око — серебристый шар, похожий на дирижабль. Бисеза не смогла бы определить, насколько оно велико, на какой высоте находится. Но она знала о том, что этот шар — орудие Первенцев. Это он перенес ее на Мир — другую планету, это он вернул ее домой.
А над крышами Лондона поднималось зловещее солнце.
Михаил Мартынов посвятил свою жизнь изучению звезды, вокруг которой обращалась Земля. И с самого первого мгновения, как только он увидел Солнце в начале того судьбоносного дня, он нутром почувствовал: что-то не так.
— Доброе утро, Михаил. На Луне — два часа утра. Доброе утро, Михаил. Два часа пятнадцать секунд. Доброе утро…
— Спасибо, Фалес.
Он уже проснулся и встал, а проснулся он, как обычно, минута в минуту по своему рабочему графику, и ему не была нужна заботливая электронная побудка Фалеса. График Михаила был построен вне зависимости от хьюстонского времени, по которому жили на Луне все остальные.
Михаил был человеком, привыкшим изо дня в день выполнять одну и ту же работу. И в этот день он, как обычно, начал свою одинокую вахту на космической метеостанции с того, что вышел посмотреть на Солнце.
Он быстро позавтракал фруктовым концентратом с водой. Воду он всегда пил чистую, не загрязнял ее гранулами кофе или листьями чая, потому что это была вода с Луны, результат притягивания комет на протяжении миллиардов лет. Теперь воду добывали и очищали для Михаила роботы, в миллион долларов каждый, и он считал, что эта вода стоит того, чтобы ее беречь и ни с чем не смешивать.
Михаил быстро облачился в скафандр для выхода в открытый космос. Удобный и простой в обращении, этот скафандр был венцом шестидесятилетних усилий инженеров-конструкторов со времени появления неуклюжих доспехов астронавтов, летавших на «Аполлоне». Кроме того, скафандр был «умный». Некоторые говорили, что он настолько умен, что смог бы сам по себе погулять по Луне.
Однако был скафандр наделен недюжинным умом или нет, Михаил все равно, как обычно, скрупулезно и осторожно проверил вручную работу всех систем жизнеобеспечения. Здесь, на Южном полюсе Луны, он жил совсем один, не считая общества вездесущего электронного собеседника Фалеса. Всякому известно: малая сила притяжения притупляет интеллект. Это состояние даже именовали «космической тупостью». Михаил хорошо знал, как это важно — уметь сосредоточиться на мелочах, необходимых для того, чтобы выжить.