— Скорее вопрос. Я ищу людей убивших моего отца, и причину, по которой они это сделали. Я был в курсе всех текущих дел. Поэтому все возможные варианты уже отработаны. А приближённые к моему отцу, по странному стечению обстоятельств, с невероятной скоростью покинули этот мир в неизвестном направлении. Поиски зашли в тупик. Я знаю, что ты ушёл с должности после травмы, но возможно, ты что-нибудь знаешь или вспомнишь? Что-то, чего я не знаю, или не должен знать.
— Не должен знать… — задумчиво проговорил он, глядя сквозь меня. — Как давно вы говорили со своей сестрой?
— С сестрой? Честно говоря, не помню… Думаю, лет десять точно, а может и больше. Последний раз видел ее на похоронах отца, но мы не общались. А это имеет какое-то значение? — спросил я, но Седой не торопился с ответом.
— Незадолго до аварии, в которую я тогда попал, ваша сестра ушла из дома. Что послужило этому причиной, я не знаю. Помню, что она хотела сменить документы, поселилась с какими-то подружками. Владислав Валерьевич тогда к ней приехал, хотел забрать ее и отправить куда-то за границу. Даже стволом угрожал. Я там был и, если честно, тогда немного охренел. Сначала от него, потом от нее. Ксения Владиславовна не просто не испугалась, она сама ему начала угрожать. Там вообще какая-то жесть была… Но не в этом суть.
— Ксюха угрожала отцу? — скептически приподнял я бровь. — Чем?
— А вот это, как раз, самое интересное. Подробности я точно не помню, всё-таки столько лет прошло… В общем, она знает что-то очень важное, и грозилась рассказать об этом вам, если Владислав Валерьевич не оставит ее в покое.
— И что он сделал? — спросил я.
— И он оставил.
То, что я услышал, было что-то из ряда вон. Чтобы Влад Яровой, всем известный криминальный авторитет по кличке «Ярый», испугался какой-то девчонки?.. И даже не важно, что это его собственная дочь. Да и особой любви и заботы он к сестре не проявлял. Было что-то такое ванильное в глубоком детстве, но всё это кончилось, когда умерла наша мать. В этом никто не виноват, просто от рака еще не придумали таблетку. Мне тогда было тринадцать, Ксюхе восемь. С тех пор мы все жили, как чужие люди. Отец воспитывал меня, как солдата в казарме, мотивируя это тем, что он в любой момент может умереть, как мама, и я должен занять его место. На Ксюшу ему было, как мне казалось, просто фиолетово. Думаю, она это тоже быстро поняла. Он башлял денег на её шмотки, хотелки, репетиторов, охрану. Она хорошо училась, не вела разгульный образ жизни и не доставала его своими вопросами. В общем, всё в ажуре.
Мы с сестрой тоже не отличались близкими родственными чувствами. В детстве часто ругались и дрались, как и все, а после смерти матери просто отдалились. Да и некогда мне было играть с ней в куклы. Я погряз в воспитании «Крёстного отца».
Отдушиной стал институт. Там я завел друзей, одним из которых был Титов, научился играть на гитаре и встретил Катю… Это было время, когда я верил в любовь, розовые сопли и единорогов. Отец был в бешенстве, когда я послал его вместе со всеми своими планами и ценностями. Наверное, тогда были те недолгие моменты, когда я общался с сестрой. Они с Катькой подружились. Даже шутили вместе надо мной. И всё налаживалось. Даже отец смирился. А потом… Потом на старой фуре отказали тормоза, и такси, в котором ехала Катя, превратилось в груду искореженного металла.
Я похоронил свою девушку, свою любовь и всех единорогов. И в результате стал тем, кем стал. Кроме жестокости и злобы во мне ничего не осталось. Пошли другие дела, другие методы и восприятие мира. Сестра этого не одобряла. Говорила, что я стал жестоким моральным уродом. Все наши разговоры заканчивались скандалами. Последний раз разосрались чуть ли не до драки. Поэтому общение сошло на нет.
Отец же наоборот мной гордился, а мне было плевать. Я просто механически выжигал в себе всё нормальное, и оставалась лишь ярость. Таким образом, кличка отца с лёгкостью перекочевала ко мне. Ведь мои действия доказали всем, что я более жестокий ублюдок, чем Влад Яровой.
И сейчас, сидя в самолёте на пути в Москву, я вспоминаю наш разговор с отцом десятилетней давности.
— Отец! Не подумай, что очень скучаю или питаю особые братские чувства, но даже я заметил, что моей младшей родственницы уже пару недель нет дома. Если ты прикопал её где-нибудь в лесочке, я не расстроюсь, просто скажи. — сказал я ему, сидя в кресле напротив.
— Она больше тебе не сестра, а мне не дочь. И здесь она никогда не появится. — ответил он, стоя ко мне спиной и глядя в окно.
— Не понял. Поясни.
— Она отказалась от нашей семьи. Сменила документы и будет теперь жить в другом месте, под чуж… другим именем.
— А в чем дело?
— Эта жизнь не для нее. Да и я ее полностью понимаю. Бабы в нашем деле — это беда. Лишний рычаг давления. Так что, для меня так даже будет спокойнее. И ты ее не ищи, и не суйся к ней. Для всех она уехала и живёт за границей. — сказал он и, наконец-то, посмотрел на меня.
— Хм… Хорошо. Я понял.