С вечера мы с Вовкой забрались на наш сеновал. Стали ждать полночи. Ждали, ждали и не заметили, как уснули. Проснулись от стука — кто-то бросал голыши в окно.
— Наверно, Славка зовет, — вскочил Вовка.
Мы выглянули наружу, но Славку не увидели. Слезли с сеновала, обошли двор — никого не обнаружили. А вокруг темнота, и ветер какой-то, и в старицах шлепают лягушки.
— Пойдем к поляковскому сараю. Может, он там, — предложил Вовка.
Еще на сеновале, как только послышался стук, мне расхотелось идти к пугалу, а в этот момент — и подавно, но отговаривать Вовку я все же не решился и, поеживаясь, проговорил:
— Пойдем.
Мы подошли к поляковскому сараю, но Славки и там не было.
— Дрыхнет, — сказал я.
— Может, он в огороде? — откликнулся Вовка.
Мы пролезли в дыру между изгородью и сараем, и очутились на грядках. Стало тихо. В глубине огорода чернело пугало.
— Пошли, — подтолкнул меня Вовка.
— Угу, — выдавил я.
Прижавшись друг к другу, мы стали подкрадываться. Внезапно я почувствовал, как Вовка дрожит.
— Ты что дрожишь? — прошептал он.
— Это ты дрожишь, — пробормотал я.
Дальше мы поползли, не отрывая глаз от пугала. С каждым ползком пугало увеличивалось; мы уже различали его глазищи и усы, слышали шелест лохмотьев, позвякивание бутылок… И вдруг — то ли мне показалось, то ли на самом деле, но неподвижный истукан качнулся. Я замер; по спине пробежали мурашки.
— Ты что? — шепнул Вовка.
— О-он шатнулся, — еле пролепетал я.
— Ты что, рехнулся? Я ничего… — Вовка не договорил. Пугало явственно закачалось и вдруг… загудело, взмахнуло палкой и пошло на нас.
Мы заорали и бросились назад, к сараю. А оно — за нами, и все гудит. Вовка первым оказался у дыры, полез да застрял. Я пихнул его, но поскользнулся и упал. А пугало уже почти подбежало, уже занесло палку, чтобы ею огреть меня по голове, и вдруг как крикнет:
— Попались, голубчики!
И мы сразу узнали Славкин голос…
— Думаешь, мы испугались? — сказал Вовка, когда Славка вылез из пугала. — Дудки! Нам совсем не было страшно.
— Нисколечко! — добавил я, стряхивая землю и незаметно вытирая слезы.
По вечерам все поливали огороды. Колонка находилась в центре поселка; из нее била мощная водометная струя. Колонку называли «водокачкой» и считали самым важным поселковым сооружением. От колонки к домам вели водоотводные канавы для стока, и в каждом саду была водоемкая яма, чтобы не ходить с ведрами на колонку и чтобы вода за день нагревалась. Водоносные канавы называли «каналами».
Были и старые канавы с запрудами, от которых тянулись протоки в старицы — топкие водоемы, заросшие травой и затянутые тиной — царство тритонов, лягушек и водомерок.
Две-три старицы имели приличные размеры — в них мы купались и катались на плотах, а в одной даже ловили карасей — когда-то кто-то выпустил мальков и они расплодились. Эту последнюю старицу-озеро время от времени очищали от водяных растений — она служила водохранилищем на случай пожара.
Вовка был смотрителем каналов-водоводов; то и дело углублял их русло, водомерным шестом измерял ямы, справедливо распределял водосброс, открывая одни и закрывая другие «шлюзы» на водоотливных рукавах. Это была ответственная работа; не зря Вовку уважительно называли водолейщик, а то и — водовик, водовод.
Вовка знал все: какой канал водостойкий, водопадистый, какой водопойный, то есть слишком впитывающий водоток; в какой яме вода синяя, с водоворотами, в какой — темная, стоячая, в какой — ржавая, железистая, в какой «цветет», то есть позеленела от микроорганизмов.
— Самое трудное после дождей, — объяснял Вовка дачникам. — Тогда в ямах начинается разлив, наводнение. Приходится делать отводные каналы, водорытвины.
Многие взрослые считали, что из Вовки получится великий строитель каналов.
— Вы правы, но не вполне, — говорил дачник дядя Юра, который в молодости служил на флоте, а последние годы работал мастером на заводе. — Из него может получится отличный моряк или водолаз, или спортсмен-пловец. У него совершенно отсутствует водобоязнь.
В самом деле Вовка любил воду, он был настоящий водолюб: с утра обходил свои владения, босиком шлепал по каналам, вброд пересекал старицы; домой приходил мокрый, в тине и ряске. Вовкина мать жаловалась посельчанам:
— У всех дети как дети, а у меня не сын, а водяной.
— Вы совершенно неправы, — говорил дачник дядя Юра. — Ваш сын занимается крайне важным делом, без него цветущие огороды так пышно не цвели бы.
Два летних сезона Вовка «работал» водолейщиком, но затем в поселке провели водопровод и на участках установили краны; надобность в каналах отпала, вскоре они заросли травой, а ямы пересохли и осыпались.
Вовка оказался не у дел, но он быстро нашел себе новое занятие — его потянуло в небо. Он стал клеить воздушных змеев, строить планеры, причем, запускал свои летательные аппараты с деревьев: забирался на самую верхушку и запускал.
Посельчане почему-то не заметили нового увлечения Вовки и по-прежнему при встрече спрашивали:
— Как сегодня водичка? Теплая или холодная? — при этом уже почему-то называли Вовку водовозом.
Некоторые интересовались:
