Солнечное затмение полностью

   Священный Манускрипт не давал Непознаваемому никакого другого имени, кроме этого завуалированного псевдонима. Его также категорически запрещено было называть древним титулом "бог", дабы не мешать Его могущество с ложными предрассудками первобытных людей. Ибо, как сказано на страницах реликтового откровения: "все боги всех народов -- пагубное заблуждение, религиозный дурман для неспокойной души. Тот, Которого в принципе невозможно познать, уничтожит в черной вселенной всякую человеческую ересь, искоренит ее среди истинных пасынков темноты."

   Что же касается самих пасынков темноты, то они в своих теософских изысканиях столь густой туман таинственности вокруг имени их Создателя доводили до крайности. Они вообще начинали сомневаться в Его существовании. Само по себе сомнительное существование возносилось до ранга философской субстанции, отодвигалось на такую периферию человеческого познания, что становилось недосягаемым для всего реального и полуреального. И, что самое странное, такая точка зрения не возбранялась духовенством. Нередко молитвы Непознаваемому начинались такими словами: "О, предположительно Существующий, я не знаю, есть Ты или нет Тебя, но я надеюсь, что слова мои будут услышаны... Великий Творец, неведомый настолько, что Тебя, может, и вовсе нет... Возношу свое моление к престолу Незримого, Неведомого, Неосязаемого и вообще Несуществующего...". Все подобного рода алогизмы блуждающих умов одобрялись официальной религией.

   Пьер продолжал лежать на своей жесткой лавке. И продолжал бодрствовать, но не от телесного неудобства. Причина была совсем в другом. Его томили и мучили многочисленные грехи, которые он замаливал, пожалуй, всю свою сознательную жизнь. Ему постоянно казалось, что Непознаваемый следит за каждым его шагом, гневно хмурится при всякой его оплошности. Порой он падал духом, думая, что ему не видать прощения и счастья в Настоящем Мире. Рядом на столе поблескивал унылым светом только что выпитый стакан воды, да лежало несколько краюх черствого хлеба. Догорающая свеча обнажала перед впечатлительной темнотой всю убогость его пищи и одеяния.

   -- Зря выпил воду, можно было еще потомиться жаждой...

   Пьер лежал и перечислял в уме все свои "злодеяния". А их и на самом деле было немало. Он проявлял леность в постах и малое усердие в молитвах. Он часто грешил тем, что садился за общую трапезу со своей семьей: вкушал там разнообразную пищу, услаждая плоть, и слушал много праздных разговоров. Декады четыре назад он подал слишком незначительную милостыню тому нищему, что сидел возле храма. Ведь у него с собой было больше еды. Худшим из зол было то, что он последнее время мало работает физически. Почти перестал изнурять свою плоть тяжелым крестьянским трудом. А это полезно для очищения духа. Он иногда допускает в свой ум столько греховных помыслов, что об этом лучше не говорить. Он ужасно грешит тем, что порой думает о Кастилите, -- нет, чтобы в это самое время поразмыслить над какой-нибудь руной Священного Манускрипта! И вообще, спать на деревянных досках -- не роскошь ли это? Вон, раньше подвижники спали на гвоздях, всю жизнь ходили босиком, питались почти одним воздухом, а он... А он здесь улегся на досках как барин на перине. В тепле да еще и обутый. Ест хлеб, которого можно было бы есть раза в три меньше.

   Пьер страшно томился душой от собственного несовершенства. А нынче ему стало так плохо, что он решил отменить всякий сон, поднялся с лавки, снова встал на ноющие колени и принялся вслух читать манускрипт...