... всё одно и то же. Он всегда с какой-то особенной жадностью выискивал в ней боль; когда в детстве она падала с велосипеда и он щедро лил зелёнку на рану на худой коленке; когда её дразнили "уродиной"; когда с силой стискивал запястье, вглядываясь в лицо. Он никогда не защищал её от хулиганов во дворе - и она научилась защищаться сама. И от него тоже.
========== Часть 1 ==========
Его всегда любили чуть больше, чем Нату.
Ей это никогда и не нужно было — да хоть подавитесь своим демонстративным безразличием в воспитательных целях. Если бы проклятые родственнички, что лебезят перед хитрым Богданом, также улыбались бы ей, трепля по щекам и приговаривая: «Какая невеста выросла!», она бы вздёрнулась — без вранья. Но только к Натке так и не подходит никто — всё больше сторонились, а Богдан со своей любимой кривой улыбочкой, за которой скрывал отвращение ко всему миру (уж она-то знала), наслаждался вниманием вовсю, как всегда, срубая выгоды. «Аленки» со сладкой фольгой, золотые монетки и чуть позже пятитысячные купюры (он никогда с ней не делился, этот жлоб), сначала нокиа, потом айфоны, самолётики на управлении, что в детстве отец так и не дарил ему (вот и радуется, как ребёнок — хотя им шестнадцать уже, казалось бы).
Наверное, его любили, потому что он болел астмой, точно. Натка не болела никогда ничем, даже ветрянкой, когда он, весь покрытый зелеными пятнышками (такое удовольствие было смеяться над ним), в их пять лет так старался её заразить, плюя в лицо и больно держа за руки, чтобы не вырывалась. Она стойкая, Натка. Выдержала даже в тридцатиградусный мороз под подъездом целый час в одной пижаме, когда мама выгнала её. Её никто не любил, но всем нравилось почему-то воспитывать.
— Богдан, зачем ты дерешься с сестрой? Она же твоя близняшка, твоё всё! Ты должен её защищать!
— Зачем она мне такая страшная? Я красивее её, а девчонки не любят таких дур, как она! Я всем девочкам во дворе нравлюсь!
А он никогда её не защищал. Их мыли в одном чане вплоть до шести лет (они даже там пытались друг друга утопить), а он, глядя на то, как перед домом ей в лицо кидают огромный футбольный мяч, смеются и цепляют колючки в длинные красные волосы (спиздила у мамы краску в двенадцать), глядя на то, как она приходит домой с синяками и грязным упрямым лицом, только присвистывал, улыбался и пропевал радостно, в своей манере тяня гласные: «Трудно тебе, должно быть! Но ты же, лошадка, справишься!»
Натка при нём не плакала (только за домом, прячась за черемухой), а затем снова упрямо брала мяч и шла к ребятам учиться играть в футбол.
Она любила книги. Читала их взахлеб с фонариками под одеялом, а он, заметив это, сжег каждую дотла. Её Дюма, её «Маленького принца», под которого так хорошо мечталось и плакалось, её «Айвенго», Джейн Остин и «Изумрудный город». Им было по четырнадцать, и Ната на даче, глядя на то, как ветер развевает по ветру пепел от любимых страниц, заплакала впервые при брате в осознанном возрасте.
Стоял солнечный день, и она мечтала, чтобы солнце спалило его. Дотла. Она бы с радостью посмотрела на его обуглившиеся кости. Лучше, чем смотреть на голубые глаза и светлые непослушные волосы, развевающиеся по ветру. На улыбку, выгоревшую на солнце, с этими противными ямочками. Что в нем находят девчонки? Он же отвратительный, как они не видят?
— Она плачет! Мам, она плачет! — насмешливо и восторженно кричал он, а, когда мама отворачивалась, чтобы вскопать картошку, тихо материл её. А когда Натка в ответ громко поливала его самыми грязными выражениями, которые только слышала от отца и его друзей за водкой на веранде, мама слышала и больно била крапивой по заднице. Четырнадцатилетнюю деваху прямо при Богдане, который заливался смехом.
В нём всегда была садистская жилка.
*
Они никогда не были похожи, хотя и близнецы. Наташа этому радовалась — никто не связывал в школе и на улице с этим дебилом. Он нравился всем и всегда, такой худой и высокий (он всегда смотрел поверх толпы), со светлыми волосами, белоснежными рубашками и постоянными улыбками. Вдобавок — астма. Пожалеем маленького ублюдка, который чудесно играл на скрипке. И всё равно, что он отрывал крылья ее бабочкам, а потом при ней сжигал их на плите. Натка в ответ выкидывала его презервативы (пусть станет папочкой), палила маме его сигареты (и всё равно он выкручивался).
Она тоже была высокой. Тоже была худой — только не в хорошем смысле, а такой угловатой, сутулой, с острыми коленками, кривыми ногами и длинными руками. Волосы у нее были гораздо темнее, и глаза тоже — только на свету разглядеть, что в них свербит желтый свет, и ободки голубые.
Натку дразнили уродиной, а она очень хотела быть красивой. Сначала. В пятнадцать в школе проходил конкурс красоты. Натке было чертовски стыдно, но Анька из класса, такая раскрасавица, снова над ней посмеялась — Наташа играла в мяч во дворе. А потом… она увидела её платье, длинное в пол и лёгкое, и уловила то, как смотрят на Аньку мальчишки, которые гоняли в футбол с Наткой. С обожанием и восхищением. Ей было стыдно (такая пуленебробиваемая Натка, девка-кремень), но хотелось также. Хотелось не ловить пренебрежительные, порой злые взгляды, когда она их особенно выбешивала, а… того, чтобы замирало сердце — и не потому что хотелось ударить в лицо, а потому что взгляд слишком пристальный, чтобы не опустить собственные глаза. Чтобы не задохнуться от смущения.
