Большей радости вы не могли мне доставить, милорд. Искусство ношения десяти верхних одежд было подобно искусству ношения тяжелых доспехов. Семнадцать поклонов и приседаний в полной парадной форме выматывали сильнее, чем урок боя на длинных мечах. Нюансы телодвижений и жестов, сопровождающих приветственный танец, можно было разучивать всю жизнь. Эсториану хотелось завыть волком. Некоторые придворные из его свиты уже убыли в Керуварион, другие помирали от летней жары, скуки и бюрократических притеснений. Даже на перестановку постелей в спальнях сквайров тут требовалось разрешение Высокого двора. Охота не развлекала. Это зимний вид спорта так считали асаниане. Водные игры просто шокировали их, ведь купаться в мантиях невозможно. Вольные упражнения, равно как и игры с мячом, не возбранялись, но на каждой маломальски удобной площадке тут зеленел огородик, или был разбит сад, или торчали торговцы. Равнина за крепостными стенами раскалилась как печь. Впрочем, солдаты его не роптали. Северяне, как все разумные люди, любили поспать, если вокруг мир и покой, а сенели паслись возле пригодного для питья водоема. А придворные мало-помалу отбывали, как они говорили, в цивилизованные края. Эсториан всем сердцем желал быть с ними, но из Индуверрана у него была одна дорога в Кундри'дж-Асан. Он томился в собственных покоях, словно в тюрьме, не общаясь ни с кем и не гуляя нигде, кроме небольшого, ограниченного высокими стенами сада. Этого требовал этикет. Властитель Асаниана был отрезан от всего внешнего мира, как последний негодяй, безумец или вероотступник.
Так дальше продолжаться не может, заявил он однажды регенту. В сопровождении стражи, в сорока слоях мантий, в носилках или пешком, но я должен совершать прогулки и идти туда, куда захочу. Лорд Фираз шевельнул левой бровью и почтительнейше просил его величество никуда не выходить без оленейцев. Эта нижайшая просьба была равносильна приказу. Впрочем, Эсториан не намеревался вступать в пререкания с собственными подданными. Он так и не смог привыкнуть к присутствию черных молчаливых фигур. Вокруг них всегда крутились два или три мага, возбуждая в нем неровное биение пульса и постоянную головную боль.
И еще, сказал Годри. Нет слов, они, конечно, лояльны. Но не ко мне, нет. К моему титулу, к положению, которое я занимаю. В последние дни Годри был постоянно мрачен.
Не думайте о них больше, чем они заслуживают, сир.
Я перестану думать о них, когда разверну Умизана в сторону Эндроса.
Скорей бы, внезапно сказал Годри. Он нахмурился, словно устыдившись своего порыва, и добавил: От них несет мертвечиной.
Годри, одернул его Эсториан. Ты хочешь, чтобы я отослал тебя домой? Лицо Годри вспыхнуло.
Я присягал вам, милорд, произнес он медленно. Только смерть или ваша воля может освободить меня от этой клятвы.
Я отпускаю тебя, сказал Эсториан.
Нет! Восклицание, казалось, вырвалось из самого сердца Годри. Южанин замер, собирая воедино свои мысли и чувства.
Милорд, сказал он наконец таким рассудительным тоном, какого Эсториан никогда от него не слыхал. Вы, конечно, можете прогнать меня прочь. Вы император. Но что помешает мне вернуться обратно?
Ты ненавидишь этот дворец, сказал Эсториан.
Зато, милорд, я люблю вас. Эсториану нечего было возразить на это. Годри произнес эти слова естественно, без излишних эмоций, как бы констатируя непреложный факт. Таким образом Годри остался при нем. Его молчаливая мрачность возбуждала Эсториана, его саркастическая усмешка служила противоядием против ползучей вкрадчивости асаниан. Гвардейцы научились ходить вокруг него тихо. Оленейцы демонстрировали ему свое уважение.