В сосновой роще царило необычное оживление. Вдоль главной аллеи теснились наскоро сколоченные прилавки: торговали книгами и детскими игрушками, пирогами и пряниками, даже откуда-то привезли яйца с разрисованной скорлупой,— лучше, говорят, будут брать. Продавали верходворское ситро с наклейкой «Безалкогольная клюква», которое местные пищевики наловчились изготовлять, и напиток-стал не хуже городского.
На футбольном поле уже гоняли мяч; у танцевального пятачка под густым навесом сосновых ветвей сидел баянист и словно для разминки прохаживался пальцами по перламутровым пуговкам; неподалеку, в сторонке, местные атлеты мерялись силой. Но всего оживленнее было, конечно, у сцены. Здесь собирались большей частью пожилые и приезжие; они раскланивались друг с другом и, неторопливо обмениваясь новостями, степенно рассаживались по скамейкам, как в театре.
Деревянный помост сцены с трех сторон обставлен зеленым барьером из свежих березок. Над березками горело, точно полоска утренней зари, полотнище, и на нем необычная надпись: «Споемте, друзья, ведь завтра в поход!»
Дружинин открыл праздник песни и предоставил первое слово председателю райисполкома Ромжину. Но тот начал свое выступление далеко не песней: надо все же коротенько подвести итоги сева, рассказать людям об их успехах.
Все сразу притихли, впились глазами в докладчика. Говорил он о самом обыденном, но нет-нет да на скамейках захлопают в ладоши, и чем дальше, тем хлопали чаще и дольше— председатель райисполкома называл имена передовиков сева, и все понимали, что каждому передовику надо отдельно и похлопать. Аплодисменты следовали волна за волной и отовсюду сзывали людей. Их становилось все больше и больше. Уже на скамейках не было свободных мест, и те, кто не успел, пристраивались сзади, с боков. Уже и на футбольном поле не слышно звонких ударов по мячу, и силачи уже оставили свои гири, и даже баянист сбежал с танцевального пятачка.
Дружинин сидел в президиуме и пытался отыскать среди собравшихся Валю, но она никак не попадала ему на глаза. «Неужели не пришла?» — подумал он и вдруг увидел Веру Михайловну. Она стояла у ветвистой сосны и держала за руку дочь. Дружинин кивнул Селезневой, чтобы она проходила в президиум, но Вера Михайловна отрицательно покачала головой, указав взглядом на дочку, которая была тут же рядом в коротеньком белом безрукавном платьице и все время о чем-то спрашивала мать.
Но вот Ромжин, поблагодарив людей за работу на весеннем севе, предоставил право поднять флаг Петру Щелканову, — что ни говори, а посеял он нынче опять в районе первым.
Петр Егорович степенно поднялся из-за стола президиума и, подойдя к мачте, взялся за бечевку. Красный флаг вздрогнул, потом медленно поплыл по шесту и, расправив свое огненное крыло, затрепыхал, как живой. Не выпуская из рук бечевку, Петр Егорович, поблескивая лысиной, кланялся то в одну сторону, то в другую, словно раздавал свои поклоны каждому хлопавшему в ладоши…
Потом передовикам сева вручили подарки, а когда затихли аплодисменты. Ромжин подошел к краю сцены и, приподняв руку, сказал:
— Ну, а кого обошли сегодня премией, получат в следующий раз. У нас есть где отличиться, впереди — сенокос, жатва…
— …и художественная самодеятельность! — подхватил неожиданно выскочивший из-за березок высокий парень в малиновой, расшитой по подолу рубахе, подпоясанной шелковым поясом. — Разрешите и нам, товарищ председатель райисполкома, показать свои успехи!
— Чего же вам не хватает для этого? — улыбаясь, спросил Ромжин.
— Ключей, товарищ председатель, ключей…
Ромжин удивленно посмотрел на парня и, сделав серьезный вид, пошарил по карманам чесучового пиджака. Не найдя требуемых «ключей», он озабоченно покачал головой, но вдруг, словно что-то вспомнив, шагнул к столу, — и что за чудо, — откуда ни возьмись в руках появился огромный ключ, разукрашенный яркой позолотой!
— Итак, дорогие зрители, праздник песни мы берем в свои надежные руки и этим вот золотым ключом его открываем, — сказал парень в расшитой рубахе и, подбежав к заднему краю сцены, дотронулся ключом до березового барьерчика. И словно по волшебному мановению из-за березок выпорхнули девушки и парни и пошли по сцене, будто по лужку, медленно и плавно навстречу друг другу двумя яркими ручейками.
Ой ты, речка-реченька,
Лудушка-широкая… —
пел под тихие всплески баяна ручеек, тот, что справа, а ему уже вторил другой:
Бережки крутые.
Елочки густые…
И вдруг они словно слились воедино, зазвучали вместе:
Вышли на гулянье,
С белой на свиданье,
С белою березонькой…
Дружинин подошел к Вере Михайловне и зачарованно смотрел на эти два причудливых ручейка. И вдруг среди девушек он увидел Валю. Она, как и все, была в легком длинном платье с яркими вышивками по подолу и рукавам, на голове — кокошник, усеянный блестящими бусинками.
— А Валя-то как хороша! — невольно воскликнула Селезнева и, взглянув на Дружинина, поняла, что он по-прежнему любит эту девушку. На душе у Веры Михайловны вдруг будто что-то померкло, и, словно стараясь отвлечь внимание, она добавила:
— И жена Кремнева вон, которая в розовом…
