У одного из четверых не состоявшихся фронтовиков была родня в деревне Сорочинского района: дед, дядя, три двоюродных сестры. Почему бы не отправиться к ним, чтобы помогли зажить вольной жизнью в лесу, где ныне мало ловцов и зверя, и человека? Вольнолюбивые люди добыли ижевские двустволки, охотничий карабин и в одну из ночей постучались к родне друга. Их приняли, дядя дал племяннику припрятанную берданку образца 1870 года, сказал о лесной избушке с провалившейся крышей в девяти километрах от деревни. Снарядив гостей самым необходимым, проводил их сюда и пообещал поразведать, какой сельский магазин или сберкассу можно будет колупнуть. Пока же четверо зажили охотой. Племянник оказался тем охотником, который бросился бежать, но не спасся от пуль погнавшихся за ним солдат. Его деревенскую родню арестовали, на лагерные сроки не поскупились.
Приехавший к лесничему Маркел Николаевич поведал подробно о том, как выполнил своё обещание. Друг уже знал о деле, но вкратце. Слушая гостя в остром волнении, он не стал скрывать подлинную радость: ведь этой шайке могли наговорить, что у него в доме есть чем поживиться, можно, мол, найти и деньги, и бандиты нагрянули бы. По случаю избавления само небо велело гульнуть, продолжить праздник с заночевавшим гостем на другой день, что и было исполнено.
Маркел Николаевич предавался радости признанного героя, душа купалась в рассказах о прошлых деяниях, но сколь ни перегревали душу и сердце пробористые пары зубровки, он не открыл заветное - каким образом вышел на четверых вольнолюбов и шайка погибла. При нём осталась тайна: его мечта об оружии всемирного господства вновь победила мечту об убежище. Он велик мечтой, перед которой все чужие мечтания - всё равно что трава перед дубом.
Дома после работы он опять переживал упоительные минуты, множа карандашом строки на белом листе бумаги. Летающий плот-исполин больше не упоминался, немцам доставалось от чудовищных смерчей и пожаров. Огорчало, однако, то, что войну приходилось заканчивать, поскольку от немецкого войска и от всей Германии ничего не должно было уцелеть. Но Маркела Николаевича мучил голод войны, и, дабы продолжать книгу, пришлось пойти на уступки. Он позволил германским учёным создать средство, которое усмиряло смерчи и гасило пожары, так что они успевали только в меру произвести опустошение.
Всё же и это не могло длиться достаточно долго. Как ни крути, приходилось немцам тоже дать некое невероятное оружие и пожертвовать кое-какими краями бескрайнего Советского Союза. Маркел Николаевич вынашивал мысль, что за оружие могли бы изобрести немцы. А служебные хлопоты не давали ему потачки, и не так уж часто удавалось свободно повитать в блаженных высях творчества.
Разгулялась весна 1944 года, сыну Льву исполнилось семнадцать, он подпал под призыв и был направлен в школу радистов Черноморского флота. Окончил её и прибыл на корабль после 16 сентября, когда полностью завершились боевые действия на Чёрном море.
Маркел Николаевич, таким образом, избавленный от жертвы, ел духовный хлеб войны без горькой слезы.
Однажды, перечитывая рукопись, задержался на самом начале, где было написано, что извечные дельцы Британии и Америки захотели наслать на страну Советов тучи аэропланов, нагруженных бомбами. Помнилось, он было указал, что в каждой бомбе - двадцать пудов динамита, но, подумав, что не стоит сразу же подталкивать читателя к мысли "эх и загнул!", стёр резинкой "двадцать" и вписал "десять". Зачем сразу наотмашь бить по читательскому воображению? Но с тех пор растущее произведение подготовило для читателя немало поразительного. А сколько нового принесло время? "Аэропланы" заменило слово "самолёты", и взрывчатка есть похлеще динамита. По-научному об этом поведал учёный Капица в "Правде" за 13 октября 1941 года.
Неделяев, вырезавший тогда статью, теперь достал вырезку из ящика стола, несколько раз перечитал: "последние годы открыли еще новые возможности - это использование внутриатомной энергии. Теоретические подсчеты показывают, что если современная мощная бомба может, например, уничтожить целый квартал, то атомная бомба, даже небольшого размера, если она осуществима, могла бы уничтожить крупный столичный город с несколькими миллионами населения".
Так, может быть, пусть немцы осуществят эту самую атомную бомбу?
Привыкший представлять в небе исполинский стальной плот, Маркел Николаевич вместо него попробовал представить самолёты, но мысленному взору упрямо являлся один самолёт. В самом деле, он и должен быть один, как один был плот. Солидность повествования требует чёткой меры: одиноко летит роковой самолёт с неслыханно страшным грузом в чреве.
Автор раздумывал, как покошмарнее подать взрыв новой бомбы. И остановился на том, что уже опробовал на страницах своей рукописи. Бомба должна не просто взорваться, а вызвать, во-первых, чудовищный смерч, во-вторых, - воспламенение леса, всевозможных деревянных построек и прочего горючего материала от ужасающего накала воздуха.
