— Чудеснейшая из сказок моей жизни. Что проходит незамечаемое. О чем рассказали нам поэты и письмена. О чем свидетельствует нам жизнь… — показал старик глазами на сверканье. — Жизнь — не одна суета Зарядья, где я прожил почти полвека. Каждый черпает из нее своею мерой. Черпните и вы — своей. Вы пришли, и я вручаю вам. За этим вы и пришли ко мне. Я исполнил, что назначено мне исполнить.
За работу он взял умеренно для своего искусства: на остаток дней, в тишине. «У… Николы-на-Угреши?..» — вспомнилось Виктору Алексеевичу, но он не коснулся этого. Уложив сокровище в футляры розового плюша, завернув в ту самую папиросную бумажку, старец вручил и сказал, провожая до ступеньки:
— Желаю благостного.
Виктор Алексеевич вышел, потрясенный.
Долго бродил по уличкам Зарядья. Ощупывал боковой карман:
И услыхал благовест.
Взглянул на часы: без пяти шесть, ко всенощной. Снял фуражку, не думая, и, впервые — за сколько лет! — перекрестился на бирюзовое небо за рекой. Дошел до церкви. Спросил старушку, какой праздник. «Прохора-Никанора завтра». А церковь? «Николы-Угодника-батюшки».
— Но… как же?..
— Две церкви Угоднику у нас в Зарядье.
Он повернул налево и вышел к Москва-реке. Сел на лавочку у ворот, сообразиться.
Он чувствовал душевную неустойчивость, будто утратил сознание действительности, и ему надо было увериться, что здрав, что все странное, с ним случившееся сейчас, — случилось на самом деле. Он вынул футляры и осторожно открыл. А
