— Едет, значит, этот полководец один. В отпуск, что ли, пустили его. Не знаю. И едет он аккурат такой же дорожкой, как мы проходили. Да. А навстречу ему тоже какой-то начальник. Вот они и встретились на дорожке. Видят — дело плохо, заворотиться нельзя. Посудили, порядили, что тут делать? Как быть? И чином одинаковые. Вот они кое-как слезли с коней и присудили так, чтобы сбросить по жребию одного коня под утес . Ну, как только, значит, решили, жребий бросили, стали того коня пихать да стегать по морде, а он, как вы думаете, какое коленце тут выкинул?
— Факт, сам сиганул.
— То-то и есть, что нет, Федор Кузьмич. Убиться, верно, и ему не хотелось. Вот он и поступил умней другого человека.
— Ну, ну?
— Встал, понимаете, на дыбки да на задних-то ногах, как солдат, повернулся налево кругом.
— Скажи, пожалуйста!
— А говорят, у коня разума мало... Глядите. Федор Кузьмич, звезда упала. Отчего они падают, звезды?
— Некрепко "повешены. А эту, видно, старшина шапкой задел.
— Чего вы там старшину поминаете?— спросил из темноты Харламов.
— Говорим, что вы, товарищ старшина, во всем эскадроне самый высокий,— сказал Климов.
— А-а!... Что же это вы не спите, друзья? Завтра, может, бой примем, а вы полуночничаете. Зараз давайте спать и, стало быть, прекратить разговоры.
— Сейчас заснем, товарищ старшина,— успокоил Климов.— Что-то вроде холодно стало, Федор Кузьмич,—сказал он, поежившись.— Пойти, что ль отвьючить шинель?
— А вы, Василий ГТрокопыч, на живот лягте, спиной прикройтесь,—посоветовал лекпом.— То-то жарко будет—
Вихров поднялся и направился проверить посты.
В воротах стоял Латыпов.
— Ну как, в сон не клонит?— спросил Вихров.
— А мне хоть что. Привык, значит, когда еще на пароходе кочегаром ходил. Бывало, по двое суток не спали,— сказал Латыпов.
— Разве вы не станичник?
— Станичник. Только в Ростове работал.
— А семейство в городе?
— Ага... живут помаленьку. Сынишке уж третий год минул. Скоро отслужусь, увижу своих... Товарищ командир, верно говорят, в России наш год уже уволили?
— Уволили,— подтвердил Вихров.— Ну а здесь, в Бухаре, особое положение.
— Так что ж, я не против! Правду сказать, и домой охота, и из полка уходить жалко. Привык... Товарищ командир, посмотрите,-—я давно уже наблюдаю,— блестит что-то, видите?—Латыпов поднял руку, показал в темноту.— Костер, что ль горит?
В глубине гор дрожал огонек.
— Пастухи, видно,— предположил Вихров.
— А может, басмачи сигнал подают?
Вихров пожал плечами.
— Трудно сказать.
Он постоял немного и пошел к следующему посту. Проверив все караулы, он зашел в штабную кибитку.
Ильвачев и Ладыгин спали у горевшего камина. Вихров прилег рядом с ними и, пригревшись, вскоре заснул.
28 — Быстрей! Быстрей копайся!— торопил, взводный Сачков Лавринкевича.— Чего ты там. канителишься? Смотри, у тебя конь на потник наступил...
Пряча на ходу карту, из штабной кибитки вышел Кондратенко, только что получивший приказ Ладыгина выступить в разведку. На его юношеском лице лежало озабоченное выражение.
— Ну как?— спросил он Сачкова.
— Готовы, товарищ командир.
— Давайте по коням...
Брезжил рассвет. С мягким топотом разъезд в пятнадцать всадников вышел со двора и скрылся в тумане.
Кондратенко ехал, обдумывая, как ему лучше выполнить задачу. Им предстояло, как он уже объяснил бойцам, подняться по ущелью до кишлака Шут и выяснить, нет ли там басмачей.
Выслав в дозор Парду с Латыповым, Кондратенко повел разъезд по холмистой долине.
Парда еще с вечера хорошо приметил дорогу и теперь, несмотря на туман, ехал уверенно. Вскоре дозорные достигли ущелья. Парде вдруг показалось, что вдали мелькнули всадники. Он погнал лошадь галопом.
— Стой! Зачем гонишь?—крикнул Латыпов, сообразив, что они слишком далеко оторвались от разъезда.— Смотри, наших не видно. Давай постоим.
Внезапно позади них пронесся отчаянный визг. С обеих сторон ущелья блеснули огни, гулко рассыпались выстрелы.
Визг, крики, грохот бубен слились с конским топотом.
Над горами сверкнул солнечный луч, и Кондратенко заметил, как в долину спускалось множество всадников. Теперь он хорошо видел значки и скакавшего впереди басмача в красном чапане. Сидя на буланом жеребце, убранном золотой сбруей, всадник крутил над головой кривой шашкой.
Кондратенко понял, что еще минута — и басмачи сомнут разъезд. Он приказал отходить.
Он слышал, как его бойцы поскакали назад, а сам, сдерживая лошадь, оставался на месте, стараясь разглядеть, куда делись дозорные.
Но потом он успокоился, решив, что Латыпов и Парда отошли стороной.
— В ружье!— крикнул Ладыгин, услышав выстрелы. Приказав бойцам занять дувалы и думая, что это бригада гонит басмачей, он поднялся на плоскую крышу кибитки.
— Ах, негодяй! Ах, молодец! Гляди, что творит!.. А все-таки я его под арест посажу!— приговаривал он, наблюдая, как Кондратенко, ловко вольтижируя, перевернулся в седле, сел лицом к хвосту быстро скачущей лошади и стрелял из револьвера по преследовавшим его басмачам.
Так и въехал он во двор задом наперед, с возбужденным, улыбающимся лицом.
