Олег Громов, казалось бы, не совершает серьезных проступков. Вначале он и его товарищи только ушли с уроков на море. Но этот случай повлек за собой целую цепь событий. Они привели Олега в милицию, столкнули с шайкой воришек, чуть не заставили его убежать из дому.В эти трудные для Олега Громова дни в его школе открываются учебные мастерские. Смешные и печальные события в кузнице и слесарной мастерской, чуткая и внешне почти незаметная помощь учителей и новых товарищей помогли Громову освободиться от некоторых недостатков, закалить характер.Увлекательная работа в мастерских помогла Олегу Громову понять, что труд — это главное, чем живет человек. Он нашел настоящих друзей, научился отличать подлинную смелость от мнимой.
Только сейчас я понял, почему мать говорила мне: «Жизнь гораздо сложнее, чем ты думаешь…»
И теперь я вполне согласен с бабушкой, которая всегда твердит: «Ну-у, пришла беда — отворяй ворота!»
Вот уж что верно, то верно! Теперь я и сам вижу, что беды не ходят в одиночку. И впереди — необязательно самая большая беда. Наоборот, начинается с маленького.
У меня все началось в понедельник — в самый несчастливый день.
Как назло, небо в этот день было синее-пресинее. Деревья на бульваре стояли еще совсем зеленые, только кое-где на них виднелись первые желтые листья. Над домами носились извивающиеся серебристые паутинки. Было так жарко, что прохожие жались к теневой стороне.
Вот из-за этой-то жары мы и решили уйти с урока.
Из окон нашего класса виден школьный двор, а за ним — базар. И как раз в эти окна бьет солнце. Конечно, если бы наш класс учился в первой смене, солнечные лучи не дошли бы до нас. А в три часа дня они жгли, как сумасшедшие. Посиди-ка на солнцепеке в шерстяной гимнастерке! Конечно, на севере такая форма в самый раз, а у нас, в Приазовье, в ней одно мучение.
Вот почему на переменке мы выползли из класса, как осенние мухи, — сонные, разморенные и толстые в своей шерстяной форме. Послонялись по двору и присели в тени, на досках возле флигеля.
Флигель срочно ремонтируется, и никто не знает, что в нем будет. Женя Марков лениво спросил об этом у пожилого плотника в фартуке.
— А вот подождите! — засмеялся плотник. — Вы тут такие двойки будете зарабатывать, что не зарадуетесь!
Женька вежливо осведомился:
— Сколько же нам еще ждать этих самых двоек? И чем они отличаются от других?
— Ждать недолго. А двойки будут замечательные — они из вас лень выбьют. Не будете тогда вот, как сейчас, под ногами путаться, — сказал плотник и вдруг прикрикнул: — А ну марш отсюда!
Мы обиделись и решили, что при такой жаре заниматься, да еще английским, — невозможно, и Рудик Шабалин обиженно сказал:
— Мне этот английский вообще ни к чему. Я в Америку не собираюсь…
Мы задумались. После «инглиша» — большая перемена, потом — история. Если ехать на трамвае и не особенно задерживаться на море, к началу урока истории можно будет вернуться.
И мы отправились на море.
Марков уговорил нас взять книги с собой:
— Когда вернемся, скажем, что мы были у врача на осмотре, и никто ничего не узнает.
В подъезде самой близкой к школе Женькиной квартиры мы сняли свои форменные гимнастерки, отдали Женьке портфели, и он отнес их домой.
Все складывалось удачно. Женькины родители работали в больнице и возвращались домой поздно. Кроме них, в квартире никого не было, и, значит, нас никто не заметит.
Мы со спокойной совестью, в соколках-безрукавках и длинных форменных брюках, двинулись к трамвайной остановке.
Я пошарил в карманах и, нащупав свой счастливый пятак и два гривенника, сразу же подумал, у кого занять еще один гривенник на трамвайный билет. Самым компанейским парнем мне показался Саша Петренко, которого в классе называли Чесныком — он очень любил чеснок.
— Чеснык, деньги есть? — спросил я у него.
— А зачем?
— На билет.
— Это на трамвай?
— Ну, не на поезд же…
Саша пожал узкими плечами и презрительно усмехнулся:
— Смешно…
— Что — смешно?
— Брать билет. Ехать-то нам сколько?
И мне сразу же стало понятным, что Чеснык прав. В самом деле, если бы мы ехали из конца в конец или хотя бы большую половину маршрута — тогда билет брать нужно. А нам же близко — всего четыре остановочки.
— Действительно, — сказал Рудик. — Как только трамвайному начальству не стыдно брать за четыре остановки столько же, сколько и за весь маршрут!
Только Женя Марков недовольно молчал, а потом сказал, что из-за тридцати копеек он не хочет иметь неприятности.
— Ты просто трусишь, — презрительно усмехнулся Чеснык.
— Дело не в этом…
— Ну, тогда ты не товарищ! — возмутился я. — Раз все решили ехать без билета, значит…
— Ладно, — нехотя согласился Женька. — Раз все, значит, и я…
— Только, хлопцы, садиться нужно с передней площадки, — сказал Чеснык.
— Мы что — записались в инвалиды? — спросил Рудик.
— А вот увидите, — загадочно улыбнулся Петренко.
И мы все вчетвером сели с передней площадки моторного вагона. Кондукторша направилась к нам, но ее задержали женщина с ребенком и какая-то старушка. Так мы проехали остановку, соскочили с трамвая, а потом устроились на задней площадке. А с передней в это время вошли какие-то старички. Пока кондукторша продавала им билеты, пока возвращалась назад — снова остановка. Мы опять соскочили и сели с передней площадки прицепного вагона. Здесь кондукторша сразу же заприметила нас и начала пробираться вперед. Но в прицепном вагоне всегда много пассажиров с вещами — они едут с вокзала в порт. Пока кондукторша ссорилась с этими пассажирами из-за их вещей, на предпоследней остановке мы перемахнули на заднюю площадку.
Тут-то нас и поймали.
Вернее, поймали меня. Толстая, распаренная кондукторша схватила меня за плечо и закричала:
