– Практически ничего… Это была формальная встреча… Знаю, что она имела уже новое имя Наталья Рей.
– А где она проживает сейчас?
– Не знаю… возможно, в Англии…
Роман Григорьевич почувствовал, что собеседнику что-то явно мешало говорить о подробностях этой встречи. Он постеснялся продолжать разговор на эту тему, догадываясь, что узнать что-либо конкретно о Наталье Рей теперь практически невозможно.
«Да и нужно ли?», – подумал он, – «Главное, бросается в глаза то, что все это было действительно организовано специальными людьми с запада… А, может быть, все это мне кажется…»
– Ну и как же сложилась ваша судьба дальше? – продолжал он.
– Работал в газете, увлекся православием, русской историей до советской власти… имею много трудов по истории этого вопроса… Правда, не всегда отзывы положительные… но убеждений не меняю.
– Это главное… Я вижу как вы можете убеждать собрание… Так вы теперь живете в Москве?
– В 91-ом переехал в Россию, поселился на окраине Москвы, работаю дома, общаюсь с людьми фонда. С 1994 года член Правления Российского христианского демократического движения, Председатель отдела Союза русского народа.
– Я познакомился с вашей деятельностью на сайте, – подтвердил Роман Григорьевич, – Что вы неоднократный участник русских маршей, отрицатель холокоста и подлинных документов Протоколов сиониских мудрецов.
– Вы с этим не согласны? – поинтересовался Михаил Викторович.
– Пожалуй, нет… Многое мне импонирует… Постараюсь хотя бы изредка посещать собрания вашего фонда.
– Приятна ваша позиция.
Роман Григорьевич каким-то внутренним чутьем приметил, что глаза собеседника при повествовании о своей жизни все-таки были какие-то печальные и неудовлетворенные.
– Видимо, вы счастливы, что посвятили себя избавлению России от коммунистических идей, – поинтересовался он.
– Ну, это звучит слишком пафосно… На самом деле немного жалею, что так быстро проходит жизнь, а мир не меняется в лучшую сторону.
– Это вековая проблема, – с легкой улыбкой отреагировал Роман Григорьевич.
Собеседник посмотрел в сторону и продолжал:
– Порой мне кажется, что мой сын явно считает меня неудачником… И сам я не могу его переубедить своим примером и своей жизнью… практически денег больших я не заработал… живу скромно.
– Сейчас время денег, а не глубоких идей.
Роман Григорьевич внимательно продолжал смотреть на собеседника.
«Не думаю, что этот человек может быть неудачником… А у сына, собственно, другая родина…»
– Это обычное сомнение зрелого человека… Подобное бывает и у меня, – заключил он.
Выходя из кафе, они пожали друг другу руки и расстались друзьями.
Идя домой, Роман Григорьевич как обычно размышлял:
«Многие события мы ощущаем и пытаемся осмыслить в силу своего внутреннего мира. Они складываются в исторические картины, которые прагматичны и сухи, а чувства не обманешь и не исказишь. Описания историков не всегда объективны и часто угодливы.
Жизнь – всегда насилие сильных над слабыми. Застой и неразумные действия политиков ведут к реформам и революциям, а это всегда кровь, несправедливость и разрушения. Надо иметь мужество и талант, чтобы двигаться вперед без ущерба нравственности».
Ближе к вечеру, возвращаясь домой, Роман Григорьевич решил ехать трамваем: толкаться в многолюдном метро в часы пик не хотелось. В районе Преображенской площади вдруг трамваи встали. Он вышел из вагона. Кругом потоки машин, спешащие равнодушные люди. Только вдалеке купола Преображенского храма немного успокаивали от суеты. Он купил в ларьке банку джин-тоника и долго большими глотками пил, стоя в раздумье.
Минут через двадцать трамвайное движение возобновилось, и Роман Григорьевич вновь вернулся в вагон. Скоро впереди показался Богородский храм. Купола бросали в небо синеву. Глядя на них, Роман Григорьевич вдруг почувствовал прилив сил и необъяснимое желание жизни.
Он обратил внимание, что храм был деревянный, но в нем явственно просматривалась неподдельная прочная сила и красота. Ровные ярко-коричневые венцы несли мощь и подчеркивали прочность нравственных основ прошлых поколений. Что-то глубинное, родное, истинно русское и теплое разлилось в душе. Он не ожидал этих чувств, и от того вспомнилось умиротворение детства: с родительскими ласками и заботами о нем мамы и жившей неподалеку бабушки.
«Мама говорила, что именно в этом храме они с бабушкой крестили меня», – пронзило его.
