Двор опустел. Тетя поставила скамейки на место, задвинула засов на воротах.
– Пора и нам на покой, Йоргакис. Теперь увидишь, какую комнатку я тебе приготовила.
Деревянные ступени поднимались вдоль стены от низа и до верха. Там, где голова касалась потолка, нужно было толкнуть вверх крышку и подняться на мансарду. Вокруг люка находилась решетка, над ней – полка. В комнате было два окна, выходившие к виноградным лозам, маленькое окошко на северной стороне и дверь на плоскую крышу.
– Сними башмаки. Впредь будешь оставлять их внизу.
Я обратил внимание, что она ходила в носках. Уже эта незначительная деталь свидетельствовала о том, что я вступал в другой мир.
Кровати не было видно нигде. Моя постель лежала прямо на полу, а рядом – тюк с постельными принадлежностями. Пол вокруг блестел, как янтарь.
– Вот твоя кроватка. А я буду спать внизу… Ты перед сном молишься?
Я почувствовал себя как-то неловко. Молитва, которой меня научили, была очень короткая: «Боже, храни отца и мать моих…».
– Я научу тебя молитве:
Я хотел было стать на колени.
– Ну, это не обязательно. Мужчины разговаривают со Всемогущим, стоя в полный рост.
Я произнес молитву, а затем повернулся к тете:
– Но ведь у меня нет ружья.
– Видишь эту палочку? Эта палочка Левтериса. Положи ее рядом: Белолапый может прийти сюда и стащить у тебя что-нибудь.
Она отворила дверь на крышу дома. Луна расстелила свой золотой ковер до самой моей постели.
– Видишь, красота какая? Я тебе и лампадку зажгу, потому что месяц может уйти ужинать.
На полке над люком стояли три или четыре иконы, стакан с маслом и лампада. Полная луна поглощала ее свет.
– А в этом сундуке что, тетушка?
– Там я храню одежду моего Левтериса.
– Может быть, и талисман там?
– Там, сынок. Спокойной ночи.
Она спустилась на несколько ступеней и закрыла люк у себя над головой.
Я остался один. Здесь было теперь мое царство.
– Ты это и вправду сказал или мне послышалось, что будешь помогать мне работать?
– Сказал! Сказал!
– Тогда пойдем сегодня в сад, посмотрим, как там наши деревца.
Она бросила в мешок мотыгу и нож, а мне дала корзинку, в которую положила наш полдник.
Мы отправились по дороге, которая идет у источника к масличным деревьям и баштанам, а оттуда – к деревне под названием Ай-Димитрис11. Там у тети был небольшой садик, оставленный ей отцом в приданое.
Мы поздоровались с девушками, которые шли, держа кувшин на плече, и миновали две кофейни в Пиги. В конце деревни мы увидели в загоне охваченного похотью козла. Шедший от него смрад осквернял воздух. Козел тянул веревку, на которой был привязан, и блеял, задирая верхнюю губу, глядя на козу, которую держал за рога старик.
Тетя искоса глянула на меня:
– Пришла им пора совокупляться. Принесут нам козлят в начале зимы.
– Совокупляться?
– Животные совокупляются, птицы спариваются… А как же иначе возрождается мир?
Она указала мне рукой на двух бабочек, гонявшихся одна за другой в воздухе.
– Даже бабочки спариваются!
За соседней изгородью крестьянин стриг ягнят. Собрав животных в тени под маслиной, он сидел на земле и с хрустящим звуком освобождал животных из-под их шуб. Тетушка остановилась:
– Здравствуй, Вангелис! Как здоровье твоего мальчика?
– Спасибо, кира-Русаки! Лучше.
– Это – муж Василикулы, – сказала мне тетя. – Стрижет ягнят, чтобы одеть своего Панайотакиса.
Дальше мы оказались в поле, золотистом от пшеницы. В той части, где посев уже созрел, начали жатву. Было видно, как жницы покачиваются среди колосьев, иногда поблескивали их серпы.
– Где же наши мужчины? Где наши молодцы? – спросила печально тетя.
В памяти ее возникла картина прошлых лет, когда юноши вязали снопы, складывая их в стога. А теперь можно было видеть только стариков да женщин. И здесь тоже был старик, наблюдавший за своими дочерями на жатве. Только разве была какая польза от бедняги?! Он сидел в тени у изгороди, скрутив самокрутку из клочка газеты, и ударял кресалом по кремню, чтобы высечь огонь на трут.
Мы пробирались через заросли вереска, когда услышали кудахтанье куропатки.
– Ах, моя дорогая! – сказала тетя. – Поела камушков, прочистила голос… Она – из всех матерей мать! Учуяв охотника, она прогоняет птенцов прочь, а сама бросается ему под ноги. И если ей удастся спастись, она кричит, собирая деток снова.
Так сказала она о матери, а затем, вспомнив, что я – сирота, остановилась и посмотрела мне в глаза:
– Я для тебя – мать. Знай это!
Мы пошли по самому краю ложбины, поросшей ежевикой, ступая по узенькой тропке, проложенной козьими копытами. На противоположной стороне показались сады Ай-Димитриса, отделенные друг от друга каменными изгородями.
Тетя раздвинула заросли репейника, и мы оказались в ее садике.
– Сначала присядем, перекусим, а затем посмотрим, что делать.
