— Скажи Шамиру, что я подумаю, — произнес он и перевел разговор на другую тему. «Этот старый лис, кажется, недоволен, — подумал Шарон. — Перес ведь не предложит ему большего. Так чего он хочет, черт возьми?»
Когда Арик ушел, Вейцман сказал жене:
— Власть интересует этих людей больше, чем судьба государства. Они ведут себя, как дети, у которых отбирают любимую игрушку.
Перес нетерпеливо ждал звонка Вейцмана. Изнуренный событиями последних дней, как-то сразу потускневший, он думал о несправедливости судьбы. Он так верил в победу. Так ждал ее. И вот она ускользнула в самый последний момент. Перес понимал, что лишь с помощью Вейцмана он сможет добиться сформирования кабинета национального единства.
А если Эзер поладит с Шамиром?
Об этой возможности Пересу даже думать не хотелось.
Раздался телефонный звонок.
— Шимон, — сказал Вейцман, — я решил идти с тобой и хочу, чтобы все формальности закончились как можно быстрее.
На следующий день, когда они встретились для обсуждения коалиционного соглашения, Перес с тревогой сказал:
— Эзер, ты будешь играть важную роль в моем узком кабинете, но я не могу отобрать ни у одного из старых моих соратников министерский портфель и отдать тебе.
— Шимон, — засмеялся Вейцман, — если бы я гнался за портфелями, то в Ликуде получил бы целых три.
В правительстве национального единства Эзер Вейцман стал министром без портфеля…
Вейцман — единственный влиятельный израильский политик, открыто выступавший за переговоры с ООП. Он говорил, что это неизбежно, еще в те времена, когда не только Шамиру, но даже Рабину с Пересом подобная мысль и в голову не могла придти.
Шамир не понимал столь непохожего на него человека, вызывавшего раздражение и беспокойство, и терялся в догадках, пытаясь разгадать мотивы его действий. Все знали, что у Вейцмана свои налаженные каналы связи с палестинцами, но никто не полагал, что это подрывает устои государства.
Разумеется, и Шамир не считал Вейцмана способным на предательство. Но слишком уж велик был соблазн одним ударом рассчитаться с человеком, впрягшим Ликуд в одну упряжку с ненавистным социалистическим блоком…
Ни облачка не было на политическом небосклоне, когда правительство собралось на свое последнее заседание в уходящем 1989 году. Как обычно, премьер-министр выступал первым. Шамир встал и глухим монотонным голосом начал зачитывать заранее заготовленное заявление.
Перес — единственный, знавший, какая бомба сейчас взорвется — побледнел. Растерянно переглянулись министры. А Шамир продолжал:
«Я располагаю неопровержимыми доказательствами, свидетельствующими, что министр Эзер Вейцман вступал в прямые и косвенные контакты с ООП на самом высоком уровне как путем личных встреч в европейских столицах с руководящими деятелями этой организации, так и посредством посланий, которые он отправлял им при каждом удобном случае. Поскольку действия Вейцмана представляют собой прямое нарушение закона и идут вразрез с официальной политикой правительства, у меня нет иного выхода, кроме увольнения министра, не считающегося ни с законодательством, ни с решениями кабинета, членом которого он является».
Взгляды всех обратились в сторону Вейцмана.
Лишь беспомощное движение руки, поправившей галстук, выдало его волнение. Вейцман спокойно сказал:
— Все, что я делал и делаю, направлено на благо государства.
На следующий день министры от блока рабочих партий собрались на экстренное совещание. На горизонте замаячил правительственный кризис. Поднялся Рабин. Все знали, что сейчас в его руках находится политическая судьба Вейцмана и будущее кабинета национального единства.
Несколько секунд Рабин пристально смотрел на человека, с которым у него были старые счеты.
— Какого черта ты прешь на рожон? — сказал он наконец. — У Шамира на руках все козыри. Ты нарушил закон, и он вправе тебя уволить. Так что же, из-за тебя мы преподнесем народу такой новогодний подарок, как правительственный кризис?
Рабин сделал эффектную паузу и закончил заранее заготовленной фразой:
— Твое счастье, что мы не оставляем раненых на поле боя.
Вейцман улыбнулся с видимым облегчением. Он не любил Рабина, но с течением времени научился его ценить.
Рабин пошел к Шамиру, а Рабину обычно не отказывали, если он чего-нибудь просил. Рабин вообще крайне редко выступал в роли просителя. И Шамир уступил. Вейцман сохранил министерский портфель. Впрочем, вскоре он сам отошел от политической деятельности. Но Рабина из виду не терял. Он одним из первых понял, что период возмужалости, затянувшийся у этого человека вплоть до порога старости, наконец-то завершен.
— Этот человек, — сказал Вейцман после победы Рабина на выборах 1992 года, — созрел для того, чтобы принять на себя бремя огромной ответственности.
Рабин, со своей стороны, поддержал кандидатуру Вейцмана на пост президента.
Вражда этих двух людей, затянувшаяся на десятилетия, кончилась.
