А затем я вспоминаю те же защитные гимнастерки, с почерневшей дырочкой посередине, густо напитанные кровью. Той молодой кровью, которую они обещали пролить и которую пролили. И потом… Потом беспорядочные погрузки на пароходы, под шрапнельными очередями, в черноморских портах и уход от родных берегов, которых многим суждено было не увидеть больше никогда. В чем дело? Почему так случилось?…
– Эх, почему белые тогда не победили? Ничего бы этого не было… – говорили мне не раз теперь и в городах, и в селах
– А почему вы их не поддержали? – вопросом на вопрос отвечал я.
– Да мы не знали, за что белые дерутся, – обычно отвечали мне.
«Глас народа – глас Божий», – говорили в старину. Они не знали за что белые боролись. Вот поэтому и шрапнельные очереди и погрузка на пароходы. В зарубежных изданиях, посвященных гражданской войне, привилось красивое выражение – «рыцари белой идеи». Оно правильно лишь наполовину. Рыцари были, а вот идеи-то – не было. «Против большевиков» это еще не идея. Народ который должен быть втянут в борьбу, должен знать не только против кого он борется, но и за что он борется. После разочарования двадцатого года, было много времени для раздумий по этому поводу. И когда настанет время снова поднимать русский народ на борьбу с большевизмом, это обстоятельство должно быть учтено как следует.
Что знают здесь о Белой армии, как ее вспоминают и какое к ней отношение? Много раз по дороге я получал ответы на эти вопросы. Белую армию здесь хорошо знают и помнят. И вспоминают ее хорошим словом с оттенком сожаления (почему не победили?). Хорошее, более чем теплое отношение и героический ореол сложились тут вокруг Белой армии. Эти чувства выросли на ненависти к большевикам и, значит, естественно вызвали духовную тягу к белым, как к их антиподу. Но есть и другое. Это тысячи невидимых родственных нитей, связывающих до сих пор многих живущих «здесь» с находящимися «там». Почти в каждом доме приходится слышать одни и те же вопросы: – «а такого-то за границей не встречали? Это мой брат…» «А не знаете ли жив такой-то? Это мой дядя…» Если миллион человек, связанных с Белым Движением, покинули когда-то родину, то это, по крайней мере, – три-четыре миллиона оставшихся тут родственников и свойственников.
Но не одни родственники и свойственники остались тут от Белого Движения. Остались тут и активные участники его и чем дальше на юг, тем чаще они встречаются. В Пскове я встретил – одного. В Киеве и Днепропетровске – около двадцати.
Как они остались? Большинство – из числа раненых и отставших во время отступления. Но встречал я и таких, кто не получив места на пароходах, прятались в горах пока им не удалось выбраться из Крыма. Свыше трех тысяч из них, после объявленной большевиками амнистии в 1921 году, сошли с гор и явились новым властям. Через несколько дней после этого, все они до одного были расстреляны на окраинах Симферополя. Очевидно, привившееся за рубежом представление о идеально проведенной крымской эвакуации нуждается в серьезных поправках.
На каком-то полустанке, не доезжая Мелитополя, в мое купе входит железнодорожник. Он садится против меня. Ему лет под пятьдесят. Широкое лицо с маленькими живыми глазами. Шрам через всю щеку делает его более суровым, чем оно должно было быть. На правой руке только три пальца. Закуриваем и разговариваем. Узнав, кто я – щурит глаза и показывает руку с тремя пальцами.
– Под Каховкой рубанули, ваши, белые. В двадцатом годе. Жарко тогда было, что и говорить!… И он весело щурясь, рассказывает подробно, как сражался в рядах конницы Жлобы.
– Идейно воевали или по мобилизации? – спрашиваю я его.
– Идейно, – уверенно отвечает он. – Идейно, мать его растак, – вдруг неожиданно добавляет он.
– А, что так?…
Машет рукой, уже знакомым безнадежным, жестом.
– По-пустому дрались-то, вот что! Как есть по-пустому. Обернули нас коммунисты вокруг пальца. Одно слово – обманули. Вот что!…
Он выходит, где-то за Мелитополем. И на прощанье еще раз говорит:
– Кланяйтесь там вашим. Так и скажите, что по-пустому все было! Здря!…
Я обещаю передать это даже печатно, но сам думаю, что если вставлю этот эпизод, то он может показаться нарочито притянутым именно в эту главу, в которой – поезд идет в Крым. Но это же было. Вон широкая спина железнодорожника, вымазанная чем-то белым, скрылась за поворотом. А поезд трогается и идет дальше. Поезд идет – в Крым.
После Мелитополя вагон пустеет и через унылые ногайские степи я еду впервые один в купе. Уже глубокая ночь, когда поезд, замедляя ход, вползает на Чонгарский мост, а затем по узенькой полоске суши медленно переходит на полуостров. С Сиваша тянет насквозь пронизывающей сыростью. В вагоне, с выбитыми окнами и незакрывающимися дверьми, холодно как в степи.
