Я вошел в кабаре, снял верхнюю одежду и спустился в зал для спектаклей, где царила приятная изысканная атмосфера, пахнущая светлым табаком, алкогольными напитками, дорогими духами и, может быть, немного человеческой кожей. В глубине была крошечная сцена, публика толпилась вокруг небольшой танцевальной площадки, и только бокалы, из которых пили гости, не были крошечными. Все было отлично. Мне удалось найти место в уголочке, и я стал слушать в исполнении певицы «Осенние листья», а затем «Жалобу Жака Потрошителя», музыка Кристианы Верже.
Певица поклонилась на крик «браво!» и, казалось, никак не могла опять выпрямиться, поскольку весьма обширный бюст перетягивал ее вперед. Но все кончилось хорошо. Тип в смокинге занял место жертвы лондонского садиста и объявил, что сейчас, месье-дамы, мы потанцуем немного благодаря ор-кес-тру Пас-каль Пас-каля, задублированное имя – два слова, четыре слога. Музыканты захватили подмостки и начали производить шум.
Номера программы сменяли друг друга среди хитроумных световых комбинаций, во время которых я искал глазами Женевьеву Левассёр. Наконец, сквозь пелену табачного дыма, я обнаружил ее за довольно далеким от меня столом в компании друзей. Ее друзей, но не было похоже, что она там очень веселится. Спектакль в стиле «смейся, паяц» со всеми атрибутами. Я постарался пробить себе дорогу к ней и остановился перед столом, за которым сидела компания. Она подняла на меня свои зеленоватые миндалевидные глаза. Они блестели, но ее улыбка была печальной:
– О! Вы здесь? Какой случай привел вас сюда?
Я улыбнулся в ответ.
– Но я все же парижская знаменитость!
– Ах, да! Что правда, то правда…
Она извинилась перед своими соседями за столом и подошла ко мне:
– Бог мой! Какой вы ужасный человек,– сказала она жеманно.
Ее вечернее платье необыкновенно шло ей. Иначе не могло и быть. Манекенщица!
– Ужасный?– спросил я.– Почему?
– Потому… Вы пригласите меня потанцевать?
Она положила руку на мое предплечье. Запах ее духов забил все остальные и защекотал мне ноздри.
– Извините,– пробормотал я.– Я не умею.
– Правда?
– Правда.
– Надо будет научиться.
– Это идея. Когда у меня будет время…
– Да…
Ее взгляд затуманился, она зябко поежилась:
– Когда ваши трупы немножно оставят вас в покое.
– А! Вы узнали? Да, правда. Газеты. Именно поэтому вы назвали меня ужасным человеком? Но знаете, я в этом деле совсем ни при чем.
– Раз вы не танцуете, угостите меня бокалом шампанского в баре,– внезапно сказала она.
Бар был устроен в соседнем помещении с овальным отверстием в стене, через которое виден был зал и сцена. Мы заняли место в конце стойки.
– А я еще обратилась к вашей помощи, чтобы обеспечить себе покой,– вздохнула Женевьева.– Потому что считала вас человеком спокойным. А у вас в конторе находят покойников…
– Покоя в мире нет. Вот возьмите, например, ваш отель – знаменитый, порядочный, не правда ли? Ну и что?…
Она меня перебила:
– Да, знаю. Этьен жил там… и… и этот… Бирикос тоже…
– Директор, наверное, взбешен?
– Он не подает вида, но, безусловно, это так.
– Послушайте, Женевьева… я могу называть вас Женевьева? Если вам это не нравится, то не называйте меня в отместку Нестор, во всяком случае, не во все горло… Итак можно?
Она улыбкой разрешила мне эту вольность.
– Итак, Женевьева… вините только себя; вы сами завели разговор на эту тему… Я хотел бы с вами поговорить о Бирикосе.
– Не здесь, если вас это устраивает.
– Скажите мне только, знаете ли вы его.
Тут вмешался третий лишний, который помешал ей ответить. Он трахнул меня по плечу и голосом градусов этак в 45 выдал:
– Чертов Нестор!
Я повернулся и увидел веселую рожу и водянистые глаза Марка Кове, редактора «Крепюскюль».
– Вот так, скрываемся,– упрекнул он меня,– шляемся по горам и долам, не отвечаем по телефону и оставляем друзей сохнуть от безделья?
– Сохнуть? Странно звучит в ваших устах.
– Какой остряк!
– Извините меня,– сказала Женевьева.– Я вернусь.
Журналист с интересом поглядел ей вслед.
– Красивая курочка.
– Вы ее прогнали.
– Она обещала вернуться. Ладно. Я очень рад, что напал на вас. Что это за дело Бирикоса?
– Вы что, газет не читаете?
– Я их делаю, черт побери, а это не всегда легко. Это даже очень трудно, поскольку я вижу, что вы ничего не хотите мне сказать, а?
– У вас хороший нюх.
Он нахмурил брови и в то же время улыбнулся:
– Идет. Тогда я заткнусь тоже.
