Пьяный от горя и бешенства, я подошел к Ларпану. Он был еще жив. Пусть Фару и его подручные заберут его живым, и чтобы он сдох по пути.
Пятьдесят миллионов, сто миллионов, сколько хотите миллионов! Будь они прокляты, эта мерзость, эти бабки!
Я наклонился над Женевьевой. Взял ее на руки и отнес на постель. Немного ее крови измазали мои руки. Всего лишь вчера я спал с ней. Она медленно положила на свою окровавленную и трепещущую грудь руку с длинными ногтями. Сломанный ноготь на указательном пальце еще не отрос. Она слабо пошевелила губами:
– Дорогой мой.
Я посмотрел на себя в зеркало гостиной, пробитое пулей. Нестор Бюрма, детектив-таран. Посеревшее лицо, дикая щетина, расхристанный вид. Почти один. Все они отвалили. Слуги и администрация отеля, Флоримон Фару и его команда. Я выдал комиссару несколько общих объяснений, отложив полный пакет на более поздний срок. Закон забрал бандита, страдающего от свинцовых колик. По всей вероятности, он отдаст концы в карете скорой помощи. Он так же нетранспортабелен, как и Женевьева, но его не избавили от мучительной поездки. Бандит есть бандит. Женевьеву не в чем было упрекнуть. Ей оказывали первую помощь в ее комнате с большой осторожностью. В ожидании… трое в белых халатах. Эскулап, сиделки. Славные ребята, которым лучше бы пойти спать – впереди ведь только красный свет. Нестор Бюрма, детектив-таран. Стоя перед зеркалом гостиной. Расхристанный вид, вкус горечи во рту.
Телефон оторвал меня от этих мрачных мыслей. Фару. Он сказал:
– Этот Ларпан был потрясающим типом.
– Был?
– Он умер. Как и предполагалось. Черт возьми. С вами шутки плохи. Никому не посоветую трогать вашу бабу, право слово! Вернемся к Ларпану. Существует тайна касательно смерти Бирикоса, потому что наш Ларпан в ту ночь, когда Бирикос умер, был в больнице, но тем не менее… Знаете, мы нашли у него в кармане пистолет, из которого сегодня не стреляли. Так вот, старина, из этой пушки убили Бирикоса и еще двух типов сегодня вечером в Пале-Рояль, не знаю, в курсе вы или нет…
– Нет.
– Этих двоих пустил в расход Ларпан. Его уже не было в больнице в тот момент, когда имело место это двойное преступление. Речь идет об антикваре Мире и об одном молодом человеке с неопределенными занятиями – Шассаре. Этот Ларпан был настоящей машиной смерти.
– Можно сказать так. Послушайте, не хочу давать слишком много объяснений – я вымотан, но этот Шассар надоедал Женевьеве, и именно он в личных целях подбил ее опубликовать ту самую статью в «Крепю».
– Что -то не очень красивое? Теперь по поводу мадемуазель Левассёр. Я думаю, что мы ошиблись по всем пунктам на ее счет с самого начала… Гм… Вопреки ее мужественному поведению сегодня она скорее просто легкомысленная женщина, чем что-либо другое. Так ведь?
– Да. Легкомысленная женщина.
– Как она себя чувствует?
– Как может себя чувствовать человек, нафаршированный свинцом?
– Да. Ладно, привет, Бюрма.
– Привет, Фару.
Я положил трубку. Легкомысленная женщина!
Прошел в соседнюю комнату. У постели ночник оставлял лицо Женевьевы в темноте. Одна из сиделок тихо подошла ко мне:
– Вы хотите поговорить с ней, месье?
– Это возможно?
– Все возможно.
Я подошел к постели. Она догадалась, что я возле нее. Открыла свои огромные глаза на прекрасном лице, в котором не было ни кровинки. Жалкая улыбка пробежала по ее губам. Я взял ее за руку.
– Только что мне звонил комиссар Фару. Мире и Шассара убил Ларпан.
– Я не заслужила этого,– прошептала она.
Ничего не говоря, я сжал ее руку.
– И все потому, что я боялась постареть,– сказала она еще.
– Да, Женевьева.
Я вернулся в гостиную, закрыл за собой дверь. Погасил свет и открыл окна. Резкий холод хорошо подействовал на меня. День никак не наступал. Я набил трубку и стоял, не раскуривая ее.
Легкомысленная женщина! Невинная легкомысленная женщина!
