— Не, — отвечал с отходчивой усмешкой Михаил, подобрев и, кажется, простив морякам сегодняшнюю непунктуальность.
— Новость хотите? — вспомнив Дашины слова о лебедевских делишках, Никита решил поразить друзей своей информированностью. — Лебедев-то наш номер, говорят, уже того… сдал.
— Тоже мне, новость, — куда-то в брезентовую крышу буркнул Ян, — чё удивляться, чокнутый Еранцев ему в масть подвернулся. Откуда твоя новость прилетела?
— Даша.
— Ну вот, а мне кое-кто из сестричек напел.
— И чё молчал? — крепко пнул позгалёвское сиденье Алик.
— Теперь в курсе, Мурз. Действуй. Кому жаловаться будешь, Коптелову? Или Еранцеву? Лучше сразу министру обороны.
— Ну, Лебедь — гандон! — Алик жахнул кулаком по дверце, — Миша, когда Коптелов будет?
— Железо-то при чём? По Лебедеву и стучите. В сентябре.
— И чё, мог он? А, Миш?
— Я в эту кухню не лезу.
Съехали с трассы. Пролетели над вспухшей после дождя речкой Мацестинкой, играющей булыжными мускулами. Попетляли меж домишек. Ещё минут пять по широкой платановой дороге, вдоль шумящей воды. И вот впереди — настоящий дворец с размашистыми крыльями-колоннадами, окружённый пальмами и оравой кудлатых деревьев.
— Уже? А сель? — недовольно озираясь, пробурчал Ян.
— Остальное — без меня экскурсия, — Миша заглушил мотор.
— Эх, с вами дождешься зрелищ, — Позгалёв потянулся.
Солдатик достал из внутреннего кармана гимнастёрки какие-то бумаги. Протянул Яну.
— Курсовки. Там отдать надо.
— Чё мне твой путевой лист? Веди.
Для всех лечебница была на замке. Североморцев ждали.
— Загружаем, девочки! Звездуны лебедевские приехали, чтоб их! — стриженая под мальчика, румяная, в соку, бабка, на сероводороде обманувшая время, весело кричала в глубь залы.
Ответом доносилось ворчливое:
— Радио что-ли нет?! Притащились…Сколько грузим?!
— Четыре! — посчитав их глазами, кричала встречающая.
— Не-не, трое, — Миша суетливо совал курсовки.
— Все верно, мать, тут я старший. Четверо звездунов, — Позгалёв пресекал Мишино дезертирство суровым подмигиванием.
— Четыре грузи! — вновь летело в глубь зала указание.
— У меня ж ничё! — изумленно жал плечами Михаил, плохо веря в повышенное внимание к своей персоне, а заодно в то, что его так легко уговорили.
— Ни завернуться, ничего!
— Чё-нибудь найдем, не разоряйся.
— Так, ребята, всё с себя, и в самый конец. Больных нет? Сердце, печень, почки?
— Вскрытие покажет.
— И трусы? — волновался Алик.
— И трусы. Если пачкать не жалко.
— Переодевалки-то есть? — продолжал беспокойно вертеть головой Мурз.
— Для стеснительных, — ванщица показала на рядок ширм, — вон туда…
— А для тех, которые наоборот? — шаловливо играл бровями Ян.
— Хоть наоборот, хоть навыворот. Богатство ваше тут никому не интересно.
На дальнем краю шипели и бились целебные струи, тянули сюда сладковато-затхлый душок. Нерезкий, на грани первой яичной тухлости, он втекал сквозь щели ширмы густым туманом. Нагибаешься, выпутываясь из шортов — вот коленки твои, пальцы ног — выпрямляешься, и тебя уже — половинка безногая. Никита завозился, слыша, как эти трое шлёпают мимо — лапки мичмана последними. Что значит вояки: на раздевание — двадцать пять секунд. Нагнал их — лысого, смоляного, вихрастого. Лысый уже резвился — большой голый ребёнок, подкрался к смоляному и сдёрнул с него плавки, сам не свой от такой потехи.
— Сказали ж — и трусы!
— Отвали! — подхватывался Алик, стыдливо приседая.
Ванны, ванны… целая батарея корыт. И только в четырёх, у окна, зеленоватая вода слабенько курилась, создавая ощущение, что ёмкости налиты живым дымным светом. В ближней бабулька туда-сюда энергично выгуливала ладонь. Достала облитую солнцем, вытерла о пластиковый фартук, запачкав его сопливым золотом.
Недобро посмотрев на прибывших, кивнула куда-то им за спины:
— Можно.
— Так, ребята, — боевито держа оплывшие бока, подошла молодцеватая напарница, — залезаем, сидим, когда финиш — скажу.
— И будет здоровье? — по привычке ёрничал каптри.
— Тут не церковь, не обманем.
Залезли, блаженно притихли, ожидая здоровья. Пощипывало слегка, потом кожа начала краснеть.
… Никите было, наверное, лет семь, военный городок в Печорах, и в той их квартире стояла такая же, как эти, брюхатая, на чугунных лапах ванна. Жутко глубокой казалась. Эти — тоже ничего: объемистые, даже по его нынешним взрослым габаритам. Потом был гарнизон уже в Казахстане, обычная панельная пятиэтажка с видом на степь и с ванной помельче. Огромному отцу в ней было очень тесно. Как тому осетру, на которого однажды, среди ночи, он разбудил Никиту посмотреть. Отец, бывало, брал и сына на бешеную горную речку Или, где офицеры любили браконьерить. Никита даже выучился тягать жерехов и судаков, но такое огромное чудище видел впервые. Хвост свешивался через бортик, острый нос лез на стену, к мочалкам. Скрюченному стеклянноглазому существу было очень плохо в той тесной малолитражной смерти.
О чудище Никита знал немного: его подают в ресторанах, и ловится оно, со слов закадычного отцовского друга, прапорщика Левковича, на кошку.
