— Бабкин фиг тебе дам, а не пленку!
— Это мы еще посмотрим, в жизни такого-энтакого не видали.
— Смотри сколько влезет! — И Мартин стал вертеть у него перед глазами кукиш.
Не успел Дюшо поймать его за руку, как дверь отворилась. Влетел старшой.
— Брось ты его, Дюшо, сматываемся.
— Опять? — вздохнул Дюшо и потрусил следом за «шефом» на балкон.
— Стойте, куда вы?!
— На автобус, мальчик, на автобус, — бросил старшой и выглянул вниз с балкона.
— Почему так вдруг?
— Потому что возвращается твоя мамочка, а мы тут небольшой беспорядок устроили, так нам лучше смыться, чтоб она не заругалась.
— Но мне без вас грустно будет!
— Что?
— Я говорю, мне без тебя, Дюшо, будет грустно.
— Не шутишь?
— Чтоб мне с места не сойти! — Послюнявив два пальца, мальчик поднял их как для присяги и так яростно затряс головой, что шапка сползла ему на глаза.
— А хочешь, мы еще придем? — отозвался с балкона старшой.
— Само собой!
— Тогда придем. Вот тебе моя рука! — сказал «шеф» и протянул пятерню.
Мартин сдвинул с мокрых глаз шапку и чуть было не обменялся со старшим дядей рукопожатием, но вовремя спохватился и, сунув обе руки за спину, быстро переложил пленку из правой руки в левую.
— Договорились, шеф.
— Шеф, лестницу сперли! Ну и люди пошли! Что делать будем?
— Прыгать!
— Эх, где наша не пропадала! — сказал Дюшо и провалился в темноту.
За ним и «шеф» перелез через перила. Раздался глухой стук и вопль:
— Ой! Бесперечь в меня надо было угодить!
— Чао! — закричал им вслед Мартин, переступая с одной босой ноги на другую и вслушиваясь в затихающие голоса своих гостей. Покивал на прощание в темноту и вернулся в комнату. Затворив балконную дверь, улегся, натянул до подбородка одеяло и закрыл глаза.
Когда на край его постели подсела мама и включила ночник, на лице мальчика сияла счастливая улыбка. Мама поправила одеяло, стянула с головы сына шапку, погладила по светлым девчоночьим кудрям. Поцеловав Мартина в лоб, она погасила свет и на цыпочках выскользнула за дверь.
Нас уже давно не удивляла его манера врываться без стука в мастерскую, носиться по комнате в поисках свободного стула и в изнеможении падать на него с воплем:
— Нет, послушайте, это такая красавица!
Олдржишек обычно реагировал с полной невозмутимостью.
— Надеюсь, она дала тебе отставку, а, Моймир?
А тот, пропуская слова Олдржишка мимо ушей, заламывал руки и принимался живописать прелести своего очередного открытия.
Подобные сцены повторялись не реже раза в месяц. В таких случаях мы старались убрать подальше все бьющееся и мнущееся, потому как наш дорогой влюбленный проявлял явные признаки безумия. Он беспрестанно вскакивал с места, потом снова обессиленно валился на стул, рвал на себе волосы, восхищался новой находкой и грозился наложить на себя руки в случае неудачи.
Но на этот раз Моймир нас просто напугал.
Началось, как обычно, с того, что он влетел в мастерскую, пронесся по комнате, но вдруг резко затормозил, беспомощно огляделся по сторонам и угасшим голосом произнес:
— Это что-то особенное…
И остался стоять столбом посреди комнаты.
Его светло-серое, сшитое по последней моде пальто было застегнуто всего на одну, да и то самую нижнюю пуговицу. Прежде за ним такой небрежности не замечалось. У него была прямо-таки аллергия на незастегнутые пуговицы, и мы постоянно нарывались на нотации, поскольку не соответствовали его представлениям об аккуратности. Как-то раз Олдржишек даже ухитрился перепутать очередность петель и пуговиц и одну пуговицу на пиджаке вообще не застегнул. И вот в таком вздернутом на животе пиджаке он осмелился галантно приветствовать в нашей мастерской Моймира и его очередную находку — очаровательную стройную брюнетку, — даже не замечая игру цветов на чопорной физиономии шокированного приятеля.
Надо сказать, Моймиру доставляло очевидное удовольствие демонстрировать нас своим подружкам. Мы являли собой антипод его аккуратности, были этакими лохматыми символами беспорядка по сравнению с гладкой отутюженностью его мира модельеров. Что-то вроде невинного грешка, в котором сознаются краснея, но с некоторым самодовольством.
Впрочем, это не давало нам права на вольность в обращении с пуговицами.
Вот почему состояние пуговиц на пальто самого Моймира означало сигнал чуть ли не стихийного бедствия.
— Надеюсь, на этот раз тебе не дали отставку, а, Моймир? — после некоторого замешательства вымолвил Олдржишек и услужливо пододвинул приятелю стул.
— Она такая… такая…
— Одним словом, то, что надо? — нерешительно подсказал Олдржишек, но тут Моймир неожиданно для нас закончил:
— …такая вся из себя золотистая!
Наверное, после этих его слов вид у нас был несколько глуповатый, правда, и сам он выглядел не умнее.
Так же неожиданно он встал и ушел.
На следующий день Моймир появился снова.
Был тихим и вообще выглядел нездоровым — за все время не сказал и трех слов.
