— У Павла проблемы с бывшей. Она доит его, как корову, не дает видеться с сыновьями и отслеживает каждый его шаг в Сети. Теперь у нее есть на него гора компромата, и она может заявить в органы опеки, что детям опасно находиться рядом с отцом. А Бесо счастливо женат, но с некоторых пор к нему в почтовый ящик начали скидывать фотографии каких-то девиц в чем мать родила — и что жена должна думать?
«Да уж, — подумала Рита, — в особенности после истории с Лушиными».
— У кого-то на вас зуб, — задумчиво пробормотала она. — И, сдается мне, Вельяшев может быть прав насчет Марка Саблина. Расскажешь, каким ветром тебя занесло к Мирскому? Начни с того времени, когда мы расстались, хорошо?
— Знаешь, рассказчик из меня никакой, — с сомнением покачал головой Стас. — Окончил музыкальное училище, вокальное отделение, поступил в консерваторию имени Серебрякова…
— Это туда, где твоя мама преподавала вокал? — уточнила Рита.
— Точно. Только я пошел на оркестровое дирижирование.
— А почему не на академическое пение или, на худой конец, на фортепианное — ты же здорово играешь!
— То, что мне дорога в консерваторию, было однозначно, но петь… Я всегда хотел писать музыку. В сущности, это единственное, что меня всегда интересовало. Родители мой выбор поддержали.
— Кстати, как они? — спросила Рита. Конечно, она хорошо помнила замечательных маму и папу Стасика, которые его обожали. — Как Ольга Петровна?
— Они умерли, — сухо ответил Стас, и Рита отпрянула от неожиданности и прикрыла рот рукой.
Какая же она идиотка, могла бы догадаться! Впервые оказавшись в доме Стаса и познакомившись с его родителями, она приняла их за его бабушку и дедушку. Ее собственному отцу тогда было лет сорок восемь (и это при том, что у нее еще есть старшие брат и сестра), а им, даже на ее подростковый взгляд, под шестьдесят. Стасик был поздним ребенком и потому таким любимым. Выглядели Бессоновы великолепно, несмотря на возраст. Профессии обязывали: Ольга Петровна преподавала в консерватории вокал, а Денис Емельянович работал в музыкальном театре художником-постановщиком. В высшей степени интеллигентная семья, и Рите нравилось у них бывать. Там в отличие от ее собственного дома, где к детям предъявлялись завышенные требования и царили казарменные порядки, установленные главой семейства, обстановка была доброжелательной, полной любви и заботы. Бессоновы радовались, что у их замкнутого, тихого мальчика появилась подруга.
— Как это случилось, Стасик? — спросила Рита, придя в себя от потрясения. — Когда?
— Рак. У мамы. А папа умер на работе, прямо во время репетиции. Все произошло в один год… В тот, когда я поступил в консерваторию: мама — в сентябре, папа — в марте.
— Но почему ты не написал, не позвонил?
— Да я вообще не думал, что ты меня помнишь.
— Как ты мог так думать?
— Но что бы ты сделала, даже если бы знала? — пожал плечами Стас.
Они немного помолчали над остывающим кофе. Подошел официант поинтересоваться, не желают ли гости еще чего-нибудь.
— У вас есть коньяк? — спросила Рита.
— Армянский или французский?
— Армянский хороший?
— «Арадис». — Официант и бровью не повел. — Семилетней и двадцатиоднолетней выдержки. Какой предпочитаете?
— Давайте семилетней!
— Бутылку или бокалы?
— Боюсь, бутылку мы не одолеем. Пусть будет два бокала.
— Сию минуту.
— Давай, что ли, за помин души твоих родителей? — сказала Рита, поднимая пузатый бокал. — Пусть земля им…
Она махнула сразу половину, Стас же едва пригубил и поставил бокал на стол.
— Значит, ты остался в Волгограде совсем один? — спросила она. — Без поддержки?
— А я и не остался. Что мне там было делать?
— А консерватория?
— Перевелся в Москву. Я всегда хотел учиться в московской консерватории, но как было оставлять маму с папой одних? Они бы не возражали, но сама понимаешь… Так что диплом я получил в столице.
— А потом, значит, вернулся домой?
— Надоела Москва. Там такой бешеный ритм, что дышать не успеваешь.
— Некоторым нравится.
— Но не мне. Я устроился в отцовский театр, стал работать по специальности, писал музыку к спектаклям. А потом Мирский меня выцарапал в Питер.
— Погоди, но как так получилось? Разве вы были знакомы?
— В том-то и дело, что нет. Смешно получилось, честное слово!.. Ой, долго рассказывать.
— А я не тороплюсь.
Рита не лгала: ей и в самом деле некуда было спешить с тех пор, как они с Игорем разъехались.
— Ну тогда что ж… У нас в МГК, на вокальном отделении, был препод один, Пургин Роман Анатольевич, который обожал неаполитанскую песню — просто сам не свой был. Он все приговаривал, что никто нынче не в состоянии написать ничего, хотя бы отдаленно напоминающего Сальваторе ди Джакомо, Либеро Бовио или Эрнесто Муроло. И так он всех этим достал, что я решил его слегка надуть: накропал несколько песенок в стиле Джованни Гаэта, и они «случайно» попали на стол Пургина. Он перерыл весь Интернет в поисках «неизвестных» произведений!
— Так ты что, подписал ноты чужим именем?!
— Ну да, — пожал плечами Стас. — А иначе неинтересно!
— И что дальше?
