Женщины рассмеялись забавной небылице. Боярыня Дикулина, отсмеявшись, пошевелила полными плечами, резко произнесла:
– В Перыни Новгородской, паломники донесли, икона Пресвятой Богоматери замироточила!
– Перун бог воинов. Как бы не к войне большой кровавой, – опасливо перекрестилась дородная княгиня Шеховская.
– Великий князь повелел брату моему двоюродному рать великую собрать для похода решительного на Литву, – подтвердила постельничая. – Головным полком, кстати, юный князь Овчина, басурман сокрушитель, командовать выбран. Вскорости выступают.
От этого известия Великая княгиня вздрогнула, вскинула руку:
– Что-то в горле пересохло. Попить налейте мне.
– У меня вот по случаю настой облепиховый с собой приключился, – сняла с пояса небольшой бурдючок княжна Шуйская. – Испей, государыня!
– Не прикасайся, Соломония Юрьевна! – от подобного покушения на свои права княгиня Шеховская буквально подпрыгнула со своего места. – Мало ли что? Я кравчая, я токмо за этот морс поручусь!
Она поспешила к лакированному столику, на котором стояли вазы с курагой, изюмом и инжиром, с пастилой и цукатами, два кувшина и кубки, налила в один из них розоватого напитка, в несколько глотков осушила, наполнила снова и поднесла правительнице всея Руси:
– Вот, государыня, испей из моих рук, – последние слова она произнесла с нажимом и торжествующе посмотрела на постельничую, числящуюся по месту на пять ступеней ниже кравчей.
Соломония попила, вернула золотой бокал, пошла дальше вдоль стола, перебирая ткани, и вдруг захрипела, закашлялась, вскинув руки к горлу. Скривила лицо, с видимым трудом произнесла:
– Что ты мне дала, изменщица?!
– Вот же, государыня, доброго настоя испей! – подсуетилась княжна Шуйская, подавая ей бурдючок.
Великая княгиня схватила кожаную флягу, вскинула надо ртом, сделала несколько больших глотков, с облегчением перевела дух:
– Благодарствую, Анастасия Петровна. Вкусные ты напитки имеешь. Желаю, чтобы таковые средь кушаний моих завсегда стояли.
– Сегодня же о том распоряжусь, государыня, – почтительно склонила голову постельничая.
– Невместно сие! – возмутилась княгиня Шеховская. – Токмо кравчая о пище и напитках великокняжеских завсегда заботится!
– Отныне княжна Анастасия Шуйская о сем заботиться станет, ей верю, – ответила Соломония. И твердо отрезала: – Такова моя воля!
Княгиня Шеховская налилась краской, несколько раз яро вдохнула и выдохнула, развернулась и выскочила из горницы, громко хлопнув за собой дверью.
Дворцовый переворот, навсегда обезопасивший Великую княгиню от отравителей, свершился.
В просторной палате дворцовой трапезной, во главе ее огромного, изогнутого буквой «П» стола, сидели двое очень похожих друг на друга знатных, судя по собольим шубам и бобровым шапкам, мужчин – оба были русобороды, большеносы, голубоглазы, имели одинаковый рост и телосложение. Будь это портреты – можно было бы решить, что речь идет об одном человеке, запечатленном сперва в тридцать лет, потом в пятьдесят. Но люди негромко разговаривали между собой и кушали, выбирая кусочки убоины с деревянного блюда, прихватывая щепотью квашеную капусту или накалывая на нож маленькие, крепенькие соленые огурцы.
Стол был накрыт очень скромно для огромных палат – блюдо нарезанного вареного мяса, блюдо буженины, блюдо жареных хрустящих пескарей да несколько мисок с соленьями. И, разумеется, покрытые тонкой сарацинской чеканкой серебряные кубки с вином.
Однако собеседников скромность застолья не смущала. Они явно встретились ради разговора, а не ради торжества.
Тот, что старше, в очередной раз наполнил кубки, приподнял свой:
– Сегодня, кстати, третья годовщина будет, как Дима преставился. Давай выпьем, Андрей, за упокой души брата нашего Дмитрия, князя Углицкого, да будет ему земля пухом!
– Царствие небесное брату нашему Дмитрию, – согласился второй.
Оба выпили до дна, закусили.
– Дмитрий умер тому уже три года, – снова потянулся к вину тот, что моложе, – Семен умер шесть лет назад, мы с тобою, брат, тоже стареем, ан ведьма корельская, к Ваське присосавшаяся, как сидела на престоле, так и сидит, и ничего ей не деется! И ведь даже не понесла ни разу! Ладно бы слабых родила, ладно бы даже мертвых. Но ведь ничего у нее нет, ровно статуя она каменная, а не баба живая!
– Одно слово, ведьма, – отпил вина старший. – Мне уже сорок пять. Коли так и дальше пойдет, тоже холостым да бездетным за реку Смородину уйду.
– Да, Юра, ни яд ее не берет, ни нож острый, – вздохнул Андрей. – Я так чую, она и меня переживет, и Василия, так бездетной и бессмертной на столе московском одна и останется… – И он зло согласился: – Ведьма!
– Нож тоже? – живо заинтересовался Юрий Иванович, князь Дмитровский, ибо сидел за столом, понятно, именно он.
