Глиняное полуденное небо стремительно разрезали росчерки ласточек-береговушек, прилетевших с ближней реки, и здесь, на земле, среди разбросанных камней гулял низовой ветер, принося из небытия глухое бормотание ушедших голосов. Глаза, налитые сонным покоем, переставали видеть земное, умирали. И Соломон лежал между двух могил - Ниночки Костровой и Софьи Натановны Броверман...
Георгий Балл
Соломон и Соня
Глиняное полуденное небо стремительно разрезали росчерки ласточек-береговушек, прилетевших с ближней реки, и здесь, на земле, среди разбросанных камней гулял низовой ветер, принося из небытия глухое бормотание ушедших голосов. Глаза, налитые сонным покоем, переставали видеть земное, умирали. И Соломон лежал между двух могил - Ниночки Костровой и Софьи Натановны Броверман. Рыжая собака с впалыми боками и лисьей мордой приткнулась к ботинку Соломона, тщательно его вылизывала, точно собирала заповедную соль, которую он накопил за жизнь. За рыжей лежал замухрышистый песик, весь заросший черно-серой грязной шерстью, где-то на морде в этой шерсти пропали у него и глаза, и рот, тут же рядом с песиком белая сучонка с перебитой задней ногой.
- Разве я живу? - тихо взывал Соломон. Он хотел, чтобы его услышали сразу и мама, и Сонечка. Мама и Сонечка, мама и Сонечка - они сливались в одно белое пятно. Соломон щурился, чтобы удержать его. Жужжали мошкара и мухи. Мухи хозяйски ползали по носу Соломона, по самой горбинке, по седым небритым щекам, лезли в рот, щекотали ноздри, совершенно обжили его.
- Плохо я живу, Сонечка, - опять взывал Соломон, - без тебя мне нет дыхания. Я даже ходил в поликлинику, приятная такая врачиха, конечно, послала на рентген, нашли затемнение в правом легком. Врачиха выписала рецепты, такая милая, худенькая, примерно роста одинакового с тобой, но, конечно, я тебе скажу, ей до тебя... ой, что ты... И так ресничками, Боже мой, хлоп, хлоп - поглядела. Очень приятная женщина, наш сын Сеня сказал бы "первый класс", - а где Сеня? Где... В аптеку я еще не ходил. Как ты считаешь? Мне таки нужно туда сходить, а? А вот теперь ты видишь, где я, видишь, ох, - он вздохнул, - я как мальчик на краю города. - Соломон улыбнулся, Соломон даже тихо засмеялся, обожженный вдруг памятью детства. Как тебе знать, ты ведь не была в моем детстве, и в Уфе, и в Уфе... Слышишь, Сонечка, - во стучит, - никакой не жук, это уже старый мой музыкант настраивает скрипочку, и когда оборвется струна... - Он замолчал, долго молчал. Он мог здесь долго молчать. - Да, Сонечка, когда оборвется струна, ты это узнаешь первая. Мне почему-то думается - раньше меня... И я еще подумал немножечко смешное: может, теперь ты и была и в Уфе, и в моем детстве... Тирлям-тирлям-тирля... скорей бы, скорей бы она оборвалась. Не упрекай меня, Сонечка, что я еще живой. Ведь здесь ты одна. Совсем одна. Если б я сюда не приходил - представляешь... Вы теперь для меня все живые, за эти годы все живые, все. Я живой среди живых. Я живой среди живых... Боже, так ведь можно и рехнуться. Ниночка, прости меня. Одна кровь связала нас узлом - тебя, Сонечку, меня, всех тут, и Никифора, собак всех трех, и мошек, и му... - Соломон затруднился, - и мушек... и небо. Я вижу свое небо, но пусть так будет, пусть...
- Ну что, царь Соломон, лежишь?
Соломон не ответил.
- А дома тебе небось пенсию принесли?
- Зачем ты меня раздражаешь, Никифор? Тебе приносят третьего, а мне седьмого, а сейчас какое?
- Я, как сторож, не могу тебя здесь допустить лежать. У меня здесь шесть памятников на охране, и остальные, и вообще. Как это на кладбище не мертвый, а лежит. Это какой год ты лежишь? Погоди, сейчас соображу... Это мою деревянну сторожку тогда спихнули и каменну поставили, погоди, погоди... ведь шестой год, да, нехорошо, царь Соломон.
- Я не каждый день. Болею, Никифор.
- А кто нынче не болеет - только правительство и покойники, - желтые зубы в улыбке открылись у Никифора.
А кладбище располагалось в хорошем месте - сухой бугор, каменные надгробья, деревянные и железные кресты обильно заросли чистотелом и всякой другой мелкой травкой. А дальше река. Городские власти, выделив деньги из своего скудного бюджета, отстроили железные ворота, рядом новую каменную сторожку, красную кирпичную стенку с фигурной кладкой поверху, у оврага стена обрывалась, там был навален песок, застывший цемент, куски железной проволоки, кожухи от моторов, скелеты старых холодильников, железные кровати, ржавые бачки стиральных машин, великое множество пустых банок из-под масляной краски, разбитые бутылки, куски почерневшей ваты, куски унитазов и автомобильные покрышки.
- Похорони меня, Никифор, рядом с Соней.
- Это уж, Соломон Моисеевич, не сомневайтесь. За вашу душу и Софью Натановну непременно выпью.
Жирный темный пласт лег ему на глаза.
- Как мы с тобой жили? Как все, Сонечка, - и зашептал сухими губами. Особой роскошью у нас не пахло, ну и ничего, жили. Не как Рокфеллеры, чего нам было делить? И не обижались друг на друга, нет. Вот и не заметил, как ты померла - раз мы тут с тобой, рядом тут... совсем. - И заснул, привычно привалившись к холмику.
