Он лежал недалеко от Семенова и наблюдал за ползущим. Следили и все солдаты за ним. Вот он скрылся в ложбинке, через минуту бесформенное в сумраке темное пятно выползло снова и медленно продвигалось к убитой лошади. В тени лошадиного трупа человека не видно было. Кирюха подполз совсем близко. И вдруг со стороны недвижной лошади брызнула красная огненная вспышка, вслед за ней — щелчок револьверного выстрела. Кирюха дико вскрикнул и замер.
— Ах он, сволочь!.. — Большаков вскочил. — Подпоручик Ширпак! Вышлите свой взвод!
— Есть выслать взвод! — И тихо, дрогнувшим голосом спросил: — Самому тоже идти?
— Сами можете не ходить.
В это время партизаны открыли сильный ружейный и пулеметный огонь.
— Не иначе, как прикрывают своих лазутчиков, — сказал Большаков Зырянову и пустил вверх осветительную ракету. От окопов партизан ползла большая группа. — Открыть огонь! — скомандовал он и пустил ракету.
При ее свете он заметил, как раненый Коляда медленно, на руках стаскивал свое парализованное тело в ложбинку. Ракет на всю ночь не хватит, поэтому Большаков одной из них поджег стоявший в стороне стог сена.
Стало светло. Отчетливо видно ползущих с той и другой стороны.
Стрельба не прекращалась всю ночь, вода в пулеметах закипала. Несколько раз солдаты подползали почти вплотную к выемке, где лежал Коляда, но взять его не могли. К утру остатки взвода вернулись в свои окопы.
Измученные холодом, полуголодные солдаты утром с великой неохотой пошли в наступление. Два часа поднимали их офицеры, и только после того, как капитан Зырянов застрелил одного из солдат, наотрез отказавшегося вылезать из окопа, полк пошел. Но атака была вялой. Партизаны отбили ее без особого труда. Мороз не убавился и с наступлением дня. Солдаты дрожали и уже не про себя, а в открытую ругались и в следующую атаку не пошли.
Взбешенный Большаков бегал по траншеям и грозил наганом. Налетал на Карпенко.
— Почему твое отделение не поднимается?
— Не хотят, ваше высокоблагородие.
— Как так не хотят?
— Спросите их.
— Я вот спрошу! Как стоишь?! Как разговариваешь?! Сволочь. Пристрелю, как собаку! — Он судорожно полез в кобуру.
Карпенко злобно прищурил глаза, не спеша вынул из-за пояса бутылочную гранату.
— Я тебе «пристрелю»! — сквозь стиснутые зубы процедил он. — Я вот как ахну сейчас под ноги, так от твоего благородия ош-шметки полетят!
Стоявшие вокруг солдаты шарахнулись в стороны. Большаков побледнел. Он не был труслив. Но по лицу унтера понял, что тот не задумываясь ахнет гранату. И решительно захлопнул кобуру.
— Ну, подожди! — пригрозил он, уходя. — Мы с тобой еще встретимся.
— Дай Бог.
Вечером руководитель подпольного солдатского комитета Карпенко провел летучее собрание. Единогласно решили: довольно! И разошлись по ротам.
С наступлением ночи полк самовольно снялся с позиций и пошел — на Мельниково, а оттуда через Новичиху в Поспелиху. Оставленный без поддержки 46-й полк к утру, побросав раненых и обмороженных, ушел следом за 43-м. В Поспелихе Семенов узнал о падении Омска — столицы Верховного правителя. В первый же день прибытия в село на квартиру к Семенову пришел посыльный из штаба полка.
— Вас срочно вызывает к себе подполковник Большаков, — доложил он.
У Семенова сидели Карпенко, Меншиков, ефрейтор Петренко, пришедший в полк вместе с остатками отряда Большакова, и еще двое солдат, членов подпольной организации.
— Передайте подполковнику, что я не могу прийти, — сказал он связному. — Если я очень нужен, пусть придет ко мне.
— Правильно, — одобрил Карпенко, когда за посыльным закрылась дверь. — Ты, Петр Алексеевич, один вообще теперь не ходи никуда.
Через пять минут на квартиру явился сам Большаков. Пришел один.
— Я считал вас храбрее, поручик, — сказал он, переступив порог комнаты. — А вы нашкодить нашкодили, а прийти в штаб держать ответ струсили.
— Если вы пришли только за тем, чтобы обвинять меня в трусости, то можете считать вашу миссию законченной. Унтер покажет вам, где дверь.
— Нет, я пришел не за этим. Прикажите нижним чинам выйти, у нас будет чисто офицерский разговор.
— Нижние чины мне никогда не мешали, тем более не мешают сейчас.
— Они мешают мне, поэтому я прошу, чтобы вы их удалили.
— Не забывайте, подполковник, что не я у вас в квартире, а вы у меня.
— Хорошо, — согласился Большаков. — Тогда скажите, вы — большевик?
— Да, большевик и по убеждениям и по принадлежности.
— Тогда нам не о чем разговаривать… Поздно я вас раскусил.
— Поздновато…
Большаков направился к двери.
— Мой совет вам, поручик, побыстрее покинуть полк. Иначе я не ручаюсь за вашу жизнь…
— Благодарю вас, подполковник, за совет, но я в нем не нуждаюсь.
После ухода Большакова наступило минутное молчание.
— Бесстрашный, черт, — не без восхищения сказал Меншиков.
— А все-таки, когда я в тот раз замахнулся гранатой, он струхнул.
— Еще бы, у тебя такие дикие глаза были, любой испугается.
— Он один из тех, — вмешался Семенов, кого надо уничтожать безоговорочно, без суда и следствия.
Карпенко поднялся, подошел к Семенову.
— Сегодня ночью тебя попытаются арестовать. Днем не рискнут, а ночью — непременно.
