— Я написал письмо Сталину. Личное письмо. Хотел с тобой посоветоваться. Вот прочти, — Андрей Иванович протянул листок.
«Здравствуй, Иосиф!
Давно я тебе не писал — не хотел отрывать от дел. Но то, с чем я решил обратиться к тебе сейчас, заслуживает внимания. Я буду очень краток.
Мне кажется, что за последнее время стали не в меру восхвалять твое имя. Конечно, каждому выступающему не набросишь на рот платок. Но когда это же делают газеты, то такое славословие становится уже навязчивым. Создается впечатление, что есть Сталин, но нет партии.
Разъясни мне, пожалуйста, может быть, так надо, может, это делается из каких-то высших соображений.
Выбери свободную минутку, напиши мне.
Крепко жму твою руку.
Твой Андрей Павлов.
20 июля 1936 года».
Аркадий Николаевич долго сидел над письмом молча, потрясенный простой до примитивности правдой, на которую смотрят все и не видит никто. Его мысли в последний год-два тоже толкались где-то здесь же, около этой же правды, но он не разглядел ее, как и все ослепленный «гениальностью» своего, несомненно, великого вождя. Так думал Данилов в эти первые минуты после прочтения письма. Он знал и другое. На Руси современники каждой эпохи сваливают все свои невзгоды на «стрелочников» — на окружение власть имущего, от которого якобы все скрывалось. Так было всегда. От Сталина тоже скрывают что-то принципиальное, что могло бы изменить ход событий в стране. Это несомненно. Конечно, Сталин многого не знает, что делают у него за спиной его именем приближенные. Но его можно понять: человек, который взял на себя обязанность за всех думать и за всех решать, конечно, не в состоянии (если он не Господь Бог!) за всем усмотреть.
В те минуты ни Павлов, ни Данилов не допускали и мысли о том, что все это делается с ведома и по указанию самого Сталина. В те минуты не знали они, что наиболее страшное — 1937 год! — еще впереди!
Павлов не допускал этой мысли потому, что формировался как партийный деятель у истоков хрустально-чистых, где никак не могли завестись никакие бациллы… Он видел эпоху издалека, с подоблачной высоты.
Данилов видел ее вблизи. Он — боец. Он — исполнитель. Он был далек от истоков «большой» политики и принимал все, что исходило «сверху», как должное, не раздумывая. Поэтому он и не мог допустить мысли о том, что Сталин — преступник.
Андрей Иванович ходил от окна к двери, между плитой и столом, натыкался на табуретки. Он был возбужден. Он метался, как за решеткой… В его взгляде, всегда спокойном и мудром, сейчас была горечь и боль.
— Я долго думал: откуда у нас, при социалистическом-то строе, берутся карьеристы и подхалимы? Теоретически революция должна бы не только ликвидировать карьеризм, как пережиток буржуазной государственной системы, но и навсегда уничтожить сами социальные корни этого явления. Но армия карьеристов с каждым годом у нас все разрастается! И пролезают карьеристы на все более и более высокие посты! Лезут вверх и тянут за собой целый шлейф из мелких угодников и подхалимов. Manus manum lavat — рука руку моет и… отпихивает честных Людей. Откуда у нас-то берутся люди, с лакейской преданностью и готовностью смотрящие в рот начальству? Откуда? — Павлов остановился перед Аркадием Николаевичем и сердито уставился на него, будто тот виноват во всем и сейчас должен держать ответ. — А вот откуда: мы сами выращиваем их. Сами выращиваем дыбчиков, переверзевых, кульгузкиных. Создали «тепленькие» места в своей государственной системе, создали высокооплачиваемые и хорошо обеспечиваемые должности. Вот они и лезут, как мотыльки на свет, на эти тепленькие места, любыми путями лезут. Со всех трибун с пеной у рта доказывают они свою преданность партии, делу коммунизма — хвалят все: и наш учет, и нашу борьбу с врагами, и наш катар, и наши мозоли, и наши сегодняшние и наши завтрашние недостатки. Все хвалят огулом… Хвалят даже то, что явно ведет нас не в ту сторону.
