Ребята постояли в прихожей и прошли следом за Даниловым. В комнате было ужасно накурено. Аркадий Николаевич нервно ходил, нещадно дымя папиросой. В обеих пепельницах — на столе и на комоде — были горы окурков. Сергей подошел к окну и распахнул его. Дым, как из деревенской бани, потянулся наружу, завихряясь под наличником. Подавленные ребята молча сели в углу на венский гнутый диван.
— Андрея Ивановича сегодня ночью арестовали.
— Как арестовали?! — вырвалось у Сергея. Он вскочил
— Пришли и арестовали.
— За что?
Аркадий Николаевич ткнул в цветочный горшок докуренную папиросу и потянул из пачки «Беломора» другую. Ему не хотелось впутывать в это дело ни Сергея, ни Костю. Но он понимал, что объяснять все равно придется. И коротко рассказал о письме Сталину.
— Это письмо Сталину в руки не попало. Его вернули в крайком с такой припиской канцелярии ЦК: «Разъясните товарищу Павлову его заблуждения». Вчера состоялось закрытое заседание бюро крайкома, Андрея Ивановича исключили из партии. А сегодня ночью пришли и арестовали.
— Так что же это такое творится! — возмущенно воскликнул Костя. — Человек не имеет права написать старому товарищу то, что он думает?..
Данилов ничего не ответил.
— Как вы думаете поступить дальше, Аркадий Николаевич? — спросил Сергей.
— Завтра пойду к Эйхе.
— Эйхе вправе ничего вам не сказать— заседание-то было закрытое. А не пойти ли вам сейчас к нему на квартиру?..
Данилов поднял голову и, пожалуй, впервые посмотрел на Сергея как на равного.
Эйхе жил неподалеку от крайкома в особняке за тесовым забором с высокими воротами и калиткой. Боец в фуражке органов НКВД, с голубым верхом, пристально посмотрел на Данилова и только после этого вызвал начальника караула. Сержант с двумя эмалевыми квадратиками в петлицах обшарил Аркадия Николаевича глазами с ног до головы, еще более тщательно проверил документы, потом зашел в полосатую будку у ворот, куда-то позвонил. Ждали довольно долго. Начальник караула стоял в сторонке, держал в руке удостоверение и явно упражнял свой взгляд на проницательность — бесцеремонно рассматривал Данилова, стараясь его смутить. Огромная овчарка у ног часового тоже не спускала глаз с Данилова. Такой унизительной процедуре Аркадий Николаевич никогда еще не подвергался.
Наконец на асфальтовой дорожке из глубины наполовину пожелтевшего сада показался старший лейтенант, один из трех телохранителей Эйхе. Сухо поздоровался.
— Я вас слушаю.
Данилов раздраженно ответил:
— Мне нужно видеть Эйхе.
— Роберт Индрикович у себя дома не принимает.
— Знаю. У меня неотложное дело.
— Какое?
Данилова взбесило.
— Это я скажу ему, а не вам! — грубо бросил он, — Вы доложите!
— Не могу. У меня инструкция: в дом никого постороннего не пускать.
— Я не посторонний. Я член крайкома партии! Вы же прекрасно знаете меня. Идите и доложите!
Старший лейтенант дернул бровью, ушел обратно по дорожке. Вернулся он очень быстро, через две-три минуты.
— Оружие при себе есть?
— Есть.
— Сдайте.
Аркадий Николаевич вынул из заднего кармана никелированный браунинг с монограммой Реввоенсовета республики, передал.
— Больше нет?
— Нет.
— Прошу следовать за мной.
И они пошли в глубь сада. За первым же поворотом аллеи, в стороне, Аркадий Николаевич заметил высокого человека в красноармейской гимнастерке, без ремня, в диагоналевых брюках, с лопатой в руках. Старший лейтенант свернул к нему по тропинке. Только когда подошли почти вплотную, Данилов узнал Эйхе.
— Здравствуй, Аркадий, — протянул тот руку. — Вот хочу сам доказать нашим садоводам, что и в Сибири большевики могут выращивать яблоки. И обязательно докажу… Ты чего такой угрюмый?
— Процедура там… у полосатой будки… не очень понравилась.
— A-а… Я тут ни при чем. После убийства Кирова, ты же знаешь, было принято специальное постановление ЦК. Вот и держат нашего брата за такими заборами и за семью замками. Причем они, — Эйхе кивнул в сторону стоявшего в некотором отдалении старшего лейтенанта, — подчиняются только Заруцкому. Я над ними не властен… Ну что ж, пойдем в комнаты или здесь сядем на скамеечку?
— Мне все равно.
— Давай здесь, на свежем воздухе.
Они отошли к трем молодым темно-зеленым елочкам и сели на ребристую скамейку под ветками.
— Рассказывай, что у тебя.
— Я по поводу Павлова.
Лицо у Эйхе переменилось сразу же. Из добродушного, приветливого сделалось замкнутым, строгим и даже суховатым. Подвижные лучистые глаза с красивой нерусской поволокой бесследно исчезли, на Данилова смотрели совсем другие, совсем непохожие — проницательные, колючие и холодные.
