Я не смотрела ни на кого. Ни на разгневанную матушку, ни на потрясённую Сандру. Плевать! Лишь бы Ролдао сейчас не обернулся к Марсику. Лишь бы перестал уничтожать Криштиана.
И у меня получилось вызвать интерес чудовища к себе.
— Позволю, — кивнул он. — Куда?
— Сюрприз. Но нужно отправляться прямо сейчас.
Ролдао встал, я тоже, он подал мне руку, и мы вышли, пожелав остальным доброй ночи.
Красота, говорите вы? Ну что ж… А вдруг…
— Мне нужно принять душ и переодеться, — мурлыкнула я, лукаво поглядывая на него. — Вы подождёте?
— Подожду. Где?
— Там, где обычно. Нужны будут обе лошади.
Ролдао кивнул, а я побежала в наши комнаты с Криштианом. Идти до особняка времени не было. Когда я вышла из душа, Соловей уже ждал меня в комнате. Мрачный и встревоженный.
— Ирэна…
— Ничего не говори! Пожалуйста.
Я подошла к нему, обняла его, прижимаясь.
— Я потом всё расскажу. Не бойся за меня. Из нас четверых я буду последней.
Он коснулся губами моей шеи.
— Как же вкусно ты пахнешь…
— Иди, делай свой отчёт, — фыркнула я. — Я хочу ещё послушать твой новый романс, милый. Как там? '«В этот вечер ты была особенно нежна»? Или может «нежна особенно»?
Криштиан рассмеялся, зарылся лицом в мои волосы.
— Я спою тебе тысячу романсов, обещаю.
— Не успеешь, если сейчас же не отпустишь меня.
Я отстранилась, он помог мне надеть одно из платьев, я и выбежала из комнаты.
Ролдао ждал меня всё на той же лужайке с кипарисами. Вместо Дафны была другая лошадь. Я не стала спрашивать почему: и так понятно, что моя бедная игреневая лошадка утомилась за день бешенной скачки.
Когда я подошла ближе, принц вдруг рывком притянул меня к себе и поцеловал. Властно, жёстко и больно, и я схватилась за его плечи, чтобы устоять. Он как будто пытался мне что-то доказать, а вернее, доказать своё право на меня. И мне стало безумно страшно.
Когда Ролдао наконец отпустил мои губы, то вновь отстранился и провёл по ним пальцем. Заметив мой страх, усмехнулся и подсадил на лошадь.
Спасибо, ваше высочество. Намёк понятен. В твоём присутствии я даже смотреть в сторону Криштиана не буду.
Седло было обычным, а в дворцовой комнате, как я уже говорила, брючных костюмов не было, и вскоре я стала сползать. Ролдао заметил, остановил мою лошадь, а затем прямо со своего жеребца перемахнул на круп позади меня, обхватил и прижал к себе.
Это странно, но я почувствовала волнение и жар от его крепких рук на своей талии.
— Зачем? — спросила, чувствуя, как меняется голос, выдавая моё внутреннее напряжение.
Чёрт! Почему? Ведь я люблю Криштиана. Почему же моё тело отзывается на прикосновения другого? И ладно бы это был Лианор, но Ролдао… Я постаралась напомнить себе, что человек, сидящий позади, убил множество женщин…
— Я удержу, — шепнул он. — Не бойся.
Я не этого боюсь! Упасть с лошади, сломать ногу или шею — какая мелочь, в сущности…
Мы ехали рысью, конь Ролдао, видимо, самостоятельно вернулся в стойло. «Он меня убьёт», — думала я, и сердце билось как бешенное.
— Пройдёмся пешком? — спросила охрипшим голосом, когда мы, наконец, въехали в город.
Ролдао ответил не сразу, но затем соскочил с лошади, взял её за узду и посмотрел на меня.
— Прыгай, я подхвачу.
Я соскользнула, и он действительно успел перехватить, удержав на обеих руках над землёй. И мне вдруг стало безумно жаль, что заболевание не даёт ему возможности быть просто неплохим парнем. На миг поверилось, что всё возможно, что всё, что я знаю о нём — ложь. Я замерла, вглядываясь в его лицо. Мне подумалось, что он сейчас поцелует меня. Не так, как обычно, будто он наказывает меня поцелуем, а так как…
Как Криштиан…
Я закрыла глаза. Но Ролдао не поцеловал. Поставил аккуратно на асфальт.
— Куда ты хочешь меня вести?
— Сюрприз, — напомнила я. — Где, кстати, Морская улица?
— Я отведу. Тебя не было весь день, — заметил он, — куда ты ездила?
— Я обязана отчитываться?
— Нет.
— Скажи, когда ты в пятнадцать лет попал на войну, тебе было страшно?
— В тринадцать.
Я остановилась и обернулась к нему.
— Во сколько?
— В пятнадцать я уже возглавлял сначала отряд, затем армию, после гибели генерала де Рикардо, — он говорил размеренно, безразлично, и мы вновь пошли по тёмной улице, освещённой электрическими фонарями. — Но на войне я был с тринадцати лет. Вся моя жизнь связана с армией. Когда мне исполнилось семь, отец направил меня в кадетское училище. Поэтому, как только началась война с андурийцами, я отправился на неё.
— Но ты же был ребёнком! — возмутилась я, и вдруг резко остановилась, взяв его за ладонь. — Тебе было обидно, да? Ведь Криштиана никто никуда не отправлял…
В тот миг я вдруг увидела его подлинные эмоции. Глаза полыхнули, губы дёрнулись, а челюсти сжались.
Да. Ему было обидно. Его мучила зависть, и злоба, и страх. Страх, что он хуже, что его не любят. Страх отверженного родителями ребёнка. И в тот же миг я поняла, что наследник ни в коем случае не должен увидеть, что я это заметила. Я обхватила его руками, прижавшись щекой к его груди.
— Обними меня, — скорее приказала, чем попросила.