Обыск начался внезапно, первым как всегда вломился Зарубин, за ним ещё двое с каменными лицами. Заключенных оперативно вывели из камеры, быстро построили в гулком мрачном коридоре. Соловьев привычно упирался вспотевшими ладонями и лбом в холодную стену, придумывал продолжение истории. Он заполнил уже почти всю тетрадь, сорок листов, исписанных идеальным, практически каллиграфическим почерком. Пушкин особо не разбирался в жанрах и формах современной литературы, писал по наитию, но понимал, что его история из короткого рассказа очевидно превращается в настоящую полноценную книгу.
Зарубин – угрюмый начальник службы безопасности, почти всегда изымал большинство личных вещей. Этот раз не стал исключением , тетради не было, значит отправили на дополнительное изучение. Что они там собирались найти, неизвестно, история банальная, незамысловатая, про одинокого грустного человека по имени Захар, запертого в четырех стенах. Соловьев не описывал колонию, а придумал условную невидимую комнату на острове. Там всегда была хорошая погода, светило и грело солнце, но одиночество для главного и единственного героя стало клеткой. Будущей книге Сергей присвоил название – «Соловей в клетке». Тогда он еще не осознавал, насколько шедевральным получается произведение.
Трое соседей по камере наводили порядок после разгрома , Соловьев же надеялся, что его драгоценную тетрадь зашвырнули куда-то надзиратели, суетливо рыскал по углам в поисках рукописи.
– Забрали, – словно прочитал его мысли Тихий. На самом деле его звали Александр Девяткин, но за грубый и громкий голос этому тридцатилетнему мелкому вору определили новое блатное имя – Саня Тихий.
– Точно? – вздохнул расстроенный Соловьев.
– Ага, – пробасил в ответ сокамерник, – Сам видел. Будут разбирать, чего ты там понаписал. А я только привык к этому твоему Захару. Он как я – одинокий волк, застрял в неподходящем месте в неподходящее время.
– Бумага всегда есть, – не унывал Пушкин, – Продолжу, и вам почитаю.
Тихий довольно оскалился почти беззубым ртом, другие двое – Крот и Рыжий тоже заулыбались. Крот, потому, что любил надолго забиваться под одеяло с головой, а Рыжий просто за цвет волос и веснушки.
Книга Соловьева оказалась для них маленьким спасительным миром, в котором они могли оказаться, словно на время покидая колонию. В тесной тюремной библиотеке хранилось множество интересных книг, но благодаря Пушкину, соседи по камере становились непосредственными участниками создания истории, иногда он прислушивался к советам сокамерников и добавлял что-то с их слов в сюжет книги. Чаще всего их идеи были безумны или примитивны, но Соловьев умудрялся даже из этой кучи ерунды выкроить что-то стоящее, дополнить, преобразовать в интересный сюжет.
Скрежет массивной железной двери прервал задушевную беседу Тихого и Крота. Они обсуждали мировую экологию и глобальное изменение климата.
– Соловьев на выход!
Пушкин резко поднялся , отложил потрепанный блокнот и направился под конвоем охраны в соседний корпус.
Он оказался в чистом, залитом полуденным солнцем, кабинете, на тщательно выбеленных подоконниках зеленели растения. Перед заключенным стоял прибранный стол – настольная лампа, стакан с ручками и карандашами, лежал рисунок на альбомном листе, открытый блокнот, а рядом тетрадь с рукописью «Соловья в клетке»
Пушкину захотелось немедленно схватить свои труды, убежать в камеру, и писать, писать, писать…
Но он не мог. Не имел никакого права. Соловьев просто стоял , осматривал обстановку, фиксировал на память солнечные лучи, свободно гуляющие по потолку и линолеуму. Он заметил свое отражение в зеркале на стене – высокий, изрядно похудевший, усталые впавшие глаза, колючий мелкий ежик когда-то густых и блестящих черных волос.
Дверь с табличкой «подсобное помещение» медленно приоткрылась. Первое, что бросилось в глаза оцепеневшему Соловьеву – расстегнутая верхняя пуговица на кружевной блузке. Затем он увидел огромные голубые глаза под круглыми очками, тонкие губы, белоснежные гладкие волосы до плеч, уловил сладкий аромат духов. Его прошибло огнем, ладони вспотели, зрачки расширились. Впервые за долгое время увидеть молодую женщину, идеальную, словно богиня… Это стало настоящим испытанием для Пушкина. Заключенный думал, что не устоит на ногах, голова закружилась, он сглотнул слюну , шумно вдохнул и выдохнул.
Она спокойно и плавно подошла к столу, чистая как икона, прекрасная как майский цветок.
Осколки потерянной свободы зазвенели где-то глубоко внутри, заключенный сразу понял – она здесь новенькая. Слишком живой взгляд, в глазах море, а не пустота. Её голос звучал так же нежно, как она выглядела.
– Добрый день, прошу, – женщина указала жестом на кресло рядом со своим рабочим столом.
Соловьев покосился на охранника , тот кивнул. Заключенный присел. Он буквально утонул на месте, ему было слишком мягко, комфортно, тепло. После мрака холодной камеры, все казалось нереально уютным.
