– Ты, брат Вася, впредь гляди, кого с собой ведешь. Не то как раз доставишь в обитель – и с коча прямиком на кладбище.
Грише стало совсем грустно.
Однако отступать было некуда.
Андрей Ильич Славников эту ночь спал крепко, сновидения были мирные, он не вскакивал, крестясь, потом не сидел на постели, качая головой, не отпивался холодной водой, приготовленной заранее, не проваливался в следующий акт пьесы, которую играли в голове все те же актеры.
И никто не шептал, уже почти беззвучно:
– Андрюша, Андрюша…
Никто не звал на помощь, уже уплывая за смертную грань:
– Андрюша, Андрюша…
И кровавая пена не заполняла все пространство сна.
Видимо, свежий речной воздух оказался целительным.
Вход из Вологды в Сухону Славников проворонил.
Эта река была лишь немногим шире Вологды, так же извилиста и причудлива, но берега понемногу делались все выше. Барка миновала село Наремы, после чего торцовский приказчик Синицын засуетился – впереди было большое село Шуйское, где должны были принять малую часть товара. Хлеб здесь еще выращивали свой, хоть и немного.
Славников сидел, отвернувшись от всех, и смотрел, как проплывают мимо берега. Он даже пытался считать версты, которые отделали его от прошлого. Их было все больше, прошлое – все дальше, и север, избранный им в качестве сурового лекарства, – все ближе…
К Шуйскому подошли после обеда. Трудники сошлись на носу барки, чтобы открывался красивый вид на реку, на быстрые струи, бегущие по воде.
– Глянь, сколь богато живут, – говорил дядя Авдей, указывая на белеющие по обоим берегам Сухоны остовы строящихся карбасов и шняк. – Корабелы тут знатные мастера, а еще в Тотьме есть мастера, к ним все за судами приходят. Да тут и лес для корабельного дела хорош.
– Да, берез тут поменьше, а елей и сосен побольше, – согласился Родионов.
– Это сколько мы уже пробежали? – спросил Сидор Ушаков.
– Верст, считай, с сотню, – ответил дядя Авдей.
Славников даже обрадовался – еще сотня верст пролегла между ним и городом, который стал для него роковым; даже само название вызывало теперь дрожь отвращения.
Солнце стало припекать. Полушубки и тулупы полетели на палубу. Наконец из казенки вышел Гриша Чарский. Он и после обеда уходил туда греться. Вид у гимназического учителя был жалкий, его малость знобило.
– Вылезай-ка на солнышко, – посоветовал Василий Игнатьевич. – Погрей косточки.
– Как же ты, такая дохлятина, трудиться будешь? – ехидно полюбопытствовал Ушаков. – Сидел бы уж дома, мухортик!
Славников весь подобрался – слова «мухортик» он не знал, но понял, что Ушаков оскорбил безответного Гришу. Первое, что в голову пришло, – спихнуть Сидора в холодную Сухону, пусть побарахтается, пока не кинут ему веревку!
Но не пришлось – опередили.
– Уж как-нибудь с Божьей помощью потрудится, – довольно громко отрубил Родионов и так посмотрел на Ушакова, что тот даже растерялся. А Родионов вернулся к пухлой книжице, которую читал в дороге.
Чтобы отвлечь общее внимание от этой краткой стычки, Ушаков затеял разговор. Он уже знал, что предстоит плыть мимо Троицкой пустыни на Дедовом острове, и стал задирать дядю Авдея – сможет ли барка успеть туда до заката и темноты.
– Как Бог даст, – отвечал дядя Авдей.
– Я, когда сюда собирался, по карте весь путь изучил, вроде не успеваем. А может, успеем? Кто за то, что добежим?
– Пари? – внезапно заинтересовавшись, спросил Славников.
– Отчего же нет? Не все ж акафисты читать и псалмы слушать. Этого в обители будет сколько требуется – успевай лишь спасать душеньку. А покамест мы только в дороге…
Василий Игнатьевич повернулся к нему.
– А не ссадить ли тебя, светик, на Дедовом? – ласково спросил он. – Там тоже работы хватает.
– Как же ссадить – я дорогу до Соловков полностью оплатил!
– А денежки верну. Деньги – тьфу. Ну?
Ушаков надулся и отвернулся. Родионов посмотрел на него с любопытством – видимо, показалось странным, что Ушаков не пытается спорить.
Пейзаж меж тем менялся. На правом берегу все чаще встречались обрывы со сползшими вниз, к воде, деревьями, а Сухона словно бы сжималась, и течение сделалось быстрее.
– Вон они, – сказал дядя Авдей. – Все семейство – Дедов остров, Бабий и Внуков.
Федька и Митя, бывшие тут же, на носу, засмеялись.
Славников подошел к Грише.
– Вы, сударь, держитесь меня, – тихо сказал он. – В обиду не дам.
– Да я не обидчив… – прошептал Гриша и покраснел – вспомнил, как орал на него Торцов.
– О чести в нашем путешествии говорить не приходится, это, наверно, грешно, однако у всякого человека есть достоинство. Не позволяйте никому звать себя мухортиком.
– А что это значит?
– Вот и я не знаю, что это значит, – признался Славников.
Этот разговор слышал Родионов.
– Тамбовское словечко, господа. Означает хиленького мужичка… – Он задумался и сам себя спросил: – Тамбовское, стало быть? Простите, сударь, вчера как-то не вышло познакомиться толком. Я – Иван Петрович, вы?
– Андрей. Андрей Ильич. Можно просто – Андрей… В обители, наверно, ко всем попросту обращаются?
