В одну минуту палуба была очищена. На ней остались только о. Иван да матросы, которых сбивало с ног каждым порывом неудержимо ревущего норд-оста… Отверстия трюмов и люки кают были закрыты.
— Будет буря! — заметил сквозь зубы о. Иван.
— Никто, как Бог… Молебен бы! — робко проговорил рулевой.
— Стой у руля, да гляди, куда правишь. Ишь разыгралась как!..
Я сошел вниз, в каюту второго класса.
— На дно идем! — слышались всхлипывания батюшки протопопа.
— Господи! Скажи ты мне, Христа ради, давно мы по дну плывем? — обратилась ко мне микроскопических размеров старушка…
— Ну, что, как ваша магнезия? — спросил я у юноши.
— Не-по-мо-га-ет! А по химии выходит хоро… Святители!.. Ой, грешен я, грешен! — И опять он заползал по полу.
— Батюшка, — приставала к попу толстая барыня. — Кай меня… Что ж ты? — немного погодя, повторяла она. — Какой ты поп, коли каять не хочешь?
— Несообразная! Подумай, как я тебя каять буду, коли у меня ни ряски, ничего нет. Кайся вслух, при всех. Церковь это допускает!
— Да у меня, может, какие грехи есть! Господи, неужели ж без исповеди и помереть?
— Коли в Соловки, к угодничкам едем, так все одно что с исповедью…
— Ты говоришь, ноне треска дорога будет?
— Племянник сказывал, быдто в Норвеге рыба дешевле! — слышалось в углу.
— Господи! И сколько-то я грешила… Люди добрые, простите меня…
— За что простить-то?.. — потешалась в углу чуйка, на которую качка не действовала.
— Как после мужа — вдовой значит — так с военным офицером спуталась… Ахти мне, горькой… Пять годов спутамшись была.
— Го-го-го!.. — хохотали в углу. — А давно ли это было, мать?
— Тридцать годков, голубчики, тридцать годков… Простите вы меня!
— Господь простит… Го-го-го… Как же это ты, мать, с офицером?
— По дурости, да по неразумию… Года наши такие… Опять же в великий пост ноне согрешила — яичком искусилась…
— Пять годов, говоришь, с офицером? — любопытствовала та же чуйка.
— Пять годов, родненький!
— Ну, если пять — ничего!
— За это тоже, поди, на том свете не похвалят…
Старуху точно обожгло.
— И сама я знаю, голубчики, что не похвалят… Наставьте, отцы, как мне мой грех замолить?
— А как кит-рыба нас в окиан-море поташит? — пристала ко мне другая старушка.
— О, Господи, беда это наша пришла!
— Веруй в Бога — главное! — наставлял поп. — Вот сказано: не весте ни дня, ни часа… Все, все, здесь помрем. Деточек только своих жалко… Как-то вы одни сиротами останетесь. Кто-то приютит вас!.. Вот оно — вольнодумство наше…
— Да неужли ж мы в самом дел потонем? — встрепенулся вдруг молчаливо сидевший в углу купец.
— Уж потонули, голубчик, уж потонули!
— Боже мой!.. Как же я тапереча буду… Праведники!
— Уж потонули… Все потонули… На тридцать верстов, может, под землю ушли…
Утром, на другой день по отплытии из Архангельска, когда я вышел на палубу парохода, во все стороны передо мною расстилалась необозримая даль серовато-свинцового моря, усеянного оперенными гребнями медленно катившихся валов. На небе еще ползали клочья рассеянных ветром туч. Свежий попутничек надувал парус. Тяжело пыхтела паровая машина, и черный дым, словно развернутое знамя, плавно расстилался в воздухе, пропитанном влагой…
На передней части парохода стоит ветхий деньми старец. Волоса его, редкие, серебристые, развевает ветер, лохмотья плохо защищают тело, впалая грудь чуть дышит, но взгляд его неотступно прикован к горизонту. Что он там видит — в этом безграничном просторе влаги, сливающемся с еще более безграничным простором неба? Вот он снимает шапку и медленно творит крестное знамение. Он молится. Для него это море — громадный храм, в туманной дали которого, там, где-то на востоке, возносится незримый, неведомый алтарь.
Да, море действительно храм. И рев бури, и свист ветра, и громовые раскаты над ним — это только отголоски, отрывочно доносящиеся к нам звуки некоторых труб его органа, дивно гремящего там, в недоступной, недосягаемой высоте — великий, прекрасно охватывающий все небо и землю гимн.
Вот сквозь клочья серых туч прорвался и заблистал на высоте широкий ослепительный луч солнца — и под ним озолотилась целая полоса медленно колыхающихся волн… Вот новые тучи закрыли его.
Божество незримо, но присутствие его здесь чувствуется повсюду.
— Откуда Господь несет, кормильцы?
— Из Вячкой.
— А из уезда какого?
— Орловска…
— Знаю, хлебородная сторонушка.
— Ничаво… Хлеб родится… Дюже хлеб родится!
— Вятка хлебу матка — сказано!
— Не то что наша Архангельская губерния.
— Поди, много хлеба продают?
— Как не продавать!.. Сами для себя, бывает, с мякиной мешаем да едим… Почти весь в продажу идет.
Я, разумеется, не поверил.
