«Помнится, Брусилов в свое время подписал позорное обращение к русскому офицерству, из-за которого от него отвернулись друзья, даже родственники. Коля его хорошо знал. Неужели муж разочаровался в белой идее, считает борьбу с красными бесперспективной, работает на врагов, а разведчикам хорошо платят…»
Об этом не хотелось думать, в то же время Надежда не могла забыть, что они живут не по средствам. Попыталась себя успокоить:
«Ничего ужасного, что умалчивает об источниках доходов. Было бы несравненно хуже и обиднее, если б скрывал карточные долги или связь с любовницей. Коль ведет двойную жизнь, служит и белым и красным — у первых ворует секреты и продает вторым, долго таиться не сможет, рано или поздно откроется…»
Это стало ритуалом — после завтрака Скоблин благодарил за угощение, целовал Надежду в подставленную щеку и уходил по делам. Деятельный, не умеющий бесцельно проводить время, он все доводил до конца. С сослуживцами, однополчанами был тактичен, не срывался на крик или ругань, был настойчив, требователен. С мужчинами тверд, с дамами галантен. Все хвалили генерала за обязательность, дамы заглядывались на поджарого бравого мужчину, завидовали певице, ее удачной партии.
Надежда не сидела сложа руки. Договаривалась с портнихой о новом наряде, хлопотала за неимущих, бездомных, устраивала их на работу, одаривала сирот игрушками, трудилась в благотворительном фонде, но главное, большую часть времени тратила на концертную деятельность. Собрала небольшой оркестрик (двое музыкантов имели диплом Петербургской консерватории, скрипач в свое время солировал в симфоническом оркестре), заказала аранжировку патриотических песен.
Как-то из-за болезни двух оркестрантов и ухода в запой третьего отменила репетицию, вернулась домой раньше обычного и, к удивлению, увидела на пороге мужа.
Скоблин не ожидал встретить жену в неурочный час, смутился, но быстро взял себя в руки, сыграл беспечность, сказал, что встретил давнего доброго друга:
— Не виделись с девятнадцатого. Последний раз беседовали в Царицыне. Был председателем полкового комитета, в Царицыне служил комендантом пригородной станции…
Что еще говорил Николай, Плевицкая не слушала.
«Хорошо, что застала с приятелем, а не с подругой. Было бы до слез обидно узнать, что в самом начале семейной жизни супруг завел любовницу».
— Где Изида?
— Отпустил, — доложил Скоблин. — Служанка закончила все дела, стала не нужна, к тому же мешала беседе с приятелем.
«Чем помешала, ни слова не зная по-русски? — хотела, но не спросила Надежда. — Я изъясняюсь с ней с грехом пополам по-французски…»
Желая польстить жене, Скоблин сказал, что приятель был на одном ее концерте, с той давней поры хранит программку, имеет несколько граммофонных пластинок с записью романсов.
В столовой в нос ударил запах табака, точнее, дыма. Надежда недоуменно посмотрела на мужа: Николай прекрасно знал, что она не позволяет курить дома. Только Скоблин собрался повиниться за гостя, как перед Плевицкой предстал высокий, с маленькой бородкой на остром подбородке, с проницательным взглядом приятель мужа. Генерал не успел представить его, как гость вытянулся по стойке «смирно», щелкнул каблуками:
— Ковальский Петр Георгиевич, к вашим услугам!
— Разница в возрасте не стала помехой, мы сдружились, — добавил Скоблин. — Раньше меня получил погоны поручика, чему, признаюсь, завидовал.
— Но затем ты, Коля, пошел в гору семимильными шагами, — рассмеялся Ковальский. — А я понял, что армия не моя стихия. Безмерно рад, что друг обрел счастье с талантливейшей из русского артистического мира. Должен носить на руках такую жену, сдувать с нее пылинки и славить Господа за то, что познакомил и соединил со столь обворожительной женщиной.
— А вы дамский угодник! Так и сыплете комплиментами, — рассмеялась Плевицкая.
Ковальский понравился сразу, но Надежда затруднялась сказать чем, просто почувствовала полное доверие к Петру Георгиевичу.
«Зачем врут безбожно, будто знакомы давно, дружат чуть ли не с пеленок? Их связывает не прошлое, а иное, вопрос — что…» — думала Плевицкая, когда Ковальский продолжал расточать комплименты. В ответ на восторженные слова пригласила на концерт.
Ковальский опечалился.
— К сожалению, этой ночью покидаю Константинополь. Но в самое ближайшее время вновь появлюсь и тогда не премину насладиться пением. В будущем надеюсь увидеть на сцене во всем блеске, и не где-нибудь, а в парижской «Гранд-опера», миланской «Ла Скала»!
— Те сцены не для меня, я камерная певица, вернее, эстрадная.
— Есть певцы оперные, салонные, вы же истинно народная. Лучшие театры мира ждут вас. Между прочим, господа Шаляпин и Собинов удостоились почетного звания народного артиста республики.
«Заслужили, — порадовалась за старших товарищей по искусству Плевицкая. — И я бы получила подобное звание, останься на родине».
Ковальский сыпал новостями.
Слушая и наблюдая за ним, Надежда отметила, что гость разговорчив — за словом в карман не лезет, ловко прячется под невидимой маской. Не было сомнений, гостя и мужа сдружило какое-то важное дело.
