Клава зарделась:
— Скажете тоже!
— Чистая правда. Так примешь на постой?
На вопрос казачка ответила вопросом:
— Остались без крыши над головой?
— Вся армия лишилась крова и с нею свободы.
— Ждала, чтоб немчуре дали пинка под зад, и дождалась. И в старые времена приходящие к нам вороги оказывались убитыми или плененными. Отчего немцев ничему не научило прошлое?
Дьяков с интересом, точно увидел впервые, всмотрелся в казачку.
«Смелая. За словом в карман не лезет. Говорит, как заправский агитатор. С ее темпераментом и язычком на митингах выступать. При знакомстве была сильно напугана, дрожала как банный лист, слова не вытянуть».
Решил умерить казачке пыл.
— Советская власть лишила твоих сородичей всего нажитого и свободы, угрозами сгоняла в колхозы, запретила верить в Бога, домовитых с семьями ссылала в тайгу, служивших прежде в белых армиях расстреливала, твоего муженька послала под пули.
— Он добровольно ушел Родину защищать, силой не тащили, — поправила Клава.
Дьяков не стал переубеждать, властно взял за плечи, притянул к себе, и женщина затрепетала в сильных мужских руках.
Они проснулись одновременно, когда в окна заглянул поздний рассвет.
Дьяков сладко потянулся, губы собрались в блаженную улыбку. Безвозвратно пропало все, что волновало, пугало, лишало сна, спокойствия. Не оборачиваясь к лежащей рядом, спросил:
— Как жилось после возвращения из города?
— Как всем, — ответила казачка.
— А точнее?
— Не жили, а выживали.
— Снова трудилась в восстановленном немцами колхозе, доила ко-ров, выхаживала телят?
— Некого стало доить и выхаживать — опустели стойла, вражины угнали весь скот, как колхозный, так и личный, не погнушались курями и гусями. Не оставили на подворьях и ни одного порося. Из живности не тронули только собак и кошек.
— Голодала?
— Зубы на полку не клала. Приберегла кой-чего на черный день.
— Немцы выгоняли рыть окопы?
— Румыны у нас стояли, еще итальяшки.
— Приставали?
— Не без того. Стоило пойти за водой иль отправиться на реку белье полоскать, ходу не давали. Отбивалась, как и чем могла, хуторян на помощь звала.
— Бомбили вас?
— Уберегли Бог и ангелы небесные.
Вопросы у Дьякова иссякли, настала очередь спрашивать Клавдии.
— К нам надолго?
Дьяков ушел от прямого ответа.
— Погощу, если не прогонишь.
Не признался, что ему нет резона задерживаться в хуторе, дождется, когда военные действия утихнут, и уедет туда, где его никто не знает.
«В городе и районах намозолил всем глаза — каждой собаке известен. Не стоит Клаве узнавать, что я у нее временный гость, пусть считает, что ее одиночеству пришел конец».
Успокоил, что не будет нахлебником:
— Станем питаться самым лучшим, что есть на рынке.
— Это как?
— За советские червонцы и ювелирные побрякушки высокой пробы, которые ценятся во все времена, приобретешь все что угодно. На первый раз продашь или сменяешь лишь пару сережек и обручальное кольцо, чтобы решили, будто с себя сняла, в следующее посещение рынка понесешь кулон и часики.
Пожалел, что нельзя вынести на рынок золотые коронки.
«Примут за мародершу, снявшую золото с трупов. Купюр выдам мало, чтобы не привлекла внимание, не возник вопрос откуда у молодухи столько денег. Немецким маркам теперь грош цена, пригодны лишь для разжигания печи. В ход снова пойдут рублики, трешки, пятерки, червонцы, которых у меня предостаточно».
Нестерпимо потянуло закурить, но погасил желание — дым выдал бы присутствие в доме мужчины. С опозданием обратил внимание на наступившее утро. Прогнал с себя сонливость, рывком покинул кровать, с поспешностью оделся.
— Ты… вы… — заговорила и осеклась Клавдия, не зная, как обращаться к тому, с кем провела ночь. — Куда засобирались?
Дьяков не ответил, сам спросил:
— Где у тебя можно схорониться? Могут заглянуть в дом соседи, а меня не должна увидеть ни одна живая душа. Чердак, по вашему, под-ловка, отпадает, под крышей быстро превращусь в сосульку.
— Лучше переждать время в подполе. Только там среди бочек, банок, свеклы с луком да картошки неуютно.
— Согласен провести день без комфорта.
Клавдия ступила на холодные половицы, на кухне сняла половик, подняла крышку.
— Поешь. Я быстренько на стол накрою. Оладушки с каймаком — чистое объедение.
Дьяков резко перебил:
— Не до еды!
Взял в охапку тулуп, шапку, унты, подхватил вещевой мешок и пересчитал ступеньки подпола. Крышка над головой закрылась. Бывшего бургомистра окружил мрак. В нос ударил спертый воздух с кислым запахом квашеной капусты.
Вначале сидел, затем лежал на тонком матраце. Гнал от себя невеселые мысли о тупике, крае бездны, в которую попал из-за слепой веры в могущество Германии. Ругал себя за то, что опрометчиво считал, будто после окончания войны будет достойно вознагражден за службу победителям, получит высокий пост в правительстве колонии Третьего рейха, в мечтах видел себя главой гражданской власти Москвы или Ленинграда, которому вернут прежнее название, город снова станет столицей.
«Напрасно лез из кожи, демонстрировал немцам собачью верность, ненависть к большевикам, беспрекословно, без тени сомнения выполнял все приказы, не боялся испачкать руки в крови».
