— Живите долго-долго, сколько отмерено судьбой. Родина высоко ценит вашу деятельность на благо трудового народа, благодарит за помощь в борьбе с окопавшимися за кордоном врагами!
— Могу вместе с женой ходатайствовать о возвращении?
— Получение серпастого, молоткастого паспорта не за горами.
«Коля безмерно счастлив, — поняла Надежда, видя, как преобразился муж. — Этой минуты ждал, но отчего откладывают решение о гражданстве? Не пришло время? Еще недостойны? Или больше нужны в Европе, нежели дома, а посему держат на привязи? Кем бы стали в Москве? Я, понятно, выступала на разных сценах, а что делал Коля? Служил в новой армии? Но у них хватает своих комбригов, а «Фермер» у чекистов один-единственный, то, что может сделать он, добывая важнейшую информацию, вряд ли сумеет другой, не имеющий нужных связей… А надо ли спешить с возвращением особенно сейчас, когда в России началась непонятная борьба внутри партии, аресты видных деятелей, показательные процессы?..»
О подобном размышлял и Скоблин: «Спешить домой не стоит. Может случиться так, что повторим судьбу тысяч вернувшихся и отправленных за Урал, в Сибирь или поставят к стенке. Складывается впечатление, что на родине ищут заговорщиков где только можно, легко попасть под жернова».
Скоблин не мог не спросить о процессах и увидел, что вопрос гостю не понравился.
Нахмурив лоб, проведя ладонью по усам, тем самым собираясь с мыслями, Ковальский процедил:
— Идет непримиримая борьба, которая не закончилась с полной победой советской власти. Оппозиционеры мешают строительству социализма.
— Возможно ли судить и карать за несогласие? — спросил Скоблин. — Насколько информирован, репрессиям подверглись и невиновные.
— Есть поговорка: лес рубят — щепки летят. Случаются ошибки. Но на одного невиновного приходятся сотни виновных, в том числе те, кто держит за пазухой камень против своего народа.
«Говорит как по писаному, — решил Скоблин. — Прежде изъяснялся по-иному, проще, без лозунгов».
Ковальский продолжал:
— Руководство Иностранного отдела Объединенного государственного политуправления продолжает предотвращать всякие вооруженные вылазки эмигрантов, для чего необходимо быть в курсе планов потенциальных врагов во Франции и соседних с ней странах.
Скоблин слушал, не выражая отношения к сказанному, — трескотня политических фраз интересовала мало, думал о своем:
«Радоваться или нет, что стал комбригом? В старой армии подобного звания не было. Если обвинят в антисоветской борьбе на фронтах, звание не спасет, как не спасли от арестов и репрессий высокие должности оппозиционеров. Не забыть, что не пожелавших вкусить за морем горький хлеб эмиграции и оставшихся в Крыму офицеров расстреляли, утопили в Черном море…»
Словно догадавшись, что беспокоит собеседника, Ковальский успокоил:
— Да, щепок полетело немало, вам же опасаться не стоит — для шумного процесса не подходите — в стране не известны, к тому же лояльны к власти Советов, доказываете это делом.
Скоблин продолжал хранить молчание.
Ковальский умолк, не зная, что еще сказать, сумел ли убедить генерала, надо ли продолжать трудный разговор.
На помощь пришла хозяйка.
— Как скоро у вас отменят продуктовые карточки? Здесь газеты не уставая трубят о начале голода, особенно в Нижнем Поволжье и на Украине.
— Разруха еще не побеждена, — объяснил Ковальский. — Случаются неурожайные сезоны, засуха, не хватает техники на полях и заводах, но паровоз, как поется в песне, «летит вперед, в коммуне остановка».
— В той песне еще поется «в руках у нас винтовка». По мне, лучше бы взялись за лопату, грабли, косы.
— В больших городах открыли магазины Торгсина, где за золото, драгоценные камни можно приобрести все что пожелаешь. Увидите сами, когда приедете.
— Но у меня контракты, если пожелаю их разорвать, придется платить большую неустойку, — призналась певица.
— Вернетесь не завтра, а в недалеком будущем, пока «Фермер» и «Фермерша» нужны здесь, — Ковальский говорил уже не тем торжественным тоном, каким сообщил приказ Генштаба Красной Армии. — Встретят как героев невидимого фронта. Генерал, пардон, комбриг, станет служить в Разведывательном управлении, Надежде Васильевне предоставят для выступлений лучшие сцены городов.
Ковальский приберег главное, как козырную карту, к концу разговора. Достал бумажник, выудил из него сложенный вчетверо листок.
— Извольте получить.
Скоблин развернул листок и чуть не задохнулся — горло сдавила судорога, с трудом выдохнул:
— Боже, не могу поверить!
— Узнали почерк? У вас отличная память, — похвалил Ковальский. — Пишет действительно ваш младший братец, как видите, жив-здоров, был рад узнать, что и вы в полном здравии.
Скоблин жадно читал письмо.
— Спасибо, огромное спасибо! Сняли с души тяжелый камень: с лета девятнадцатого потерял связь с братом, считал его погибшим. Но как не опасались везти письмо через границу?
— Если бы обыскали и нашли, ни в чем бы не заподозрили, решили, что письмо адресовано мне — вашего имени брат предусмотрительно не написал.
— Он в курсе моего сотрудничества с ГПУ?
