— Играет на публику, как делала всю жизнь. Ныне исполняет роль жертвы. Защищает лишь себя, о муже ни слова. Между прочим, суд менее строг к женщинам, которых мужья толкнули на преступление.
— На ее месте оделась бы скромно, как монашка, она же в котиковой шубке.
— Шубку дали, чтоб не мерзла. Очень бледная, щеки запали, руки дрожат, смиренно держит их на коленях, поза поникшая.
— Все игра!
— Готов спорить на сто франков, что приговор будет строгим.
— Имеете в виду гильотину?
— До обезглавливания дело не дойдет, но каторга обеспечена.
— Если приговорят к десяти годам, это равносильно медленной смерти — столько в заключении не проживет.
— Ей несказанно повезло: военный суд приговорил бы к расстрелу, как сделал в шестнадцатом году с такой же авантюристкой-шпионкой Матой Хари.
— Тогда шла война, судили по законам военного времени.
— Она Иуда женского пола! Продалась не за тридцать сребреников, а подороже!
— Деньги не единственное, что толкнуло к предательству, Скоблин с женой завоевывали шпионажем право вернуться в Россию.
— Все поступки Скоблина несовместимы с честью русского офицера, генерала!
Пока за дверью зала заседаний шли жаркие споры, Плевицкая сидела в специально отведенной комнате. Отказалась от обеда и гадала, долго ли продлится процесс, кого еще пригласят для дачи показаний, каких ловушек ожидать от прокурора?
Свидетелей оказалось немало, среди них офицеры, генералы, адмирал Кедров, полицейский комиссар, начальник Парижской полиции. Все были едины во мнении: Плевицкая виновна.
Новый человек появился в зале к концу третьего дня судебного заседания. Отыскал в последнем ряду свободное место и стал внимательно слушать, что говорят свидетели, за судейским столом председатель, на скамье подсудимых обвиняемая.
Надежда Васильевна почувствовала себя неуютно от сверлящего, пристального взгляда. Повела головой и увидела Третьякова[9].
Сергей Николаевич не был похож на бывшего министра Временного сибирского правительства, выглядел как рядовой клерк: неприметный костюм, серый галстук, сорочка в мелкую полоску. Совсем не таким был при последней встрече на вернисаже: в смокинге, лакированных штиблетах, лайковых перчатках, трость с позолоченным набалдашником.
«Настоящий денди!» — подумала тогда Плевицкая, выслушивая восторженный отзыв на свое выступление. Третьяков взял певицу под руку, повел вдоль выставленных полотен. При прощании приложился губами к руке, отпустил пару комплиментов. Поздно вечером, готовясь ко сну, Скоблин словно между прочим сказал:
— Третьяков известен тебе по шифровкам, где значится «Ивановым».
Плевицкая искренне удивилась, муж продолжал:
— Оставили прошлую биографию, так что живет не по легенде.
— Он унаследовал миллионы?
— Точнее, тысячи, — поправил Скоблин. — Среди наших в Париже занимает весьма важное место — Москва его ценит: умен, находчив, сообразителен, заводит нужные знакомства, собирает сведения, главное, вне всяких подозрений у белой эмиграции.
И вот новая встреча, неожиданная и радостная.
«Здравствуйте, Сережа! Раз появились, значит, Центр в курсе моего ареста, суда! Могу теперь ничего не бояться! Спасибо, что пришли, тем самым поддерживаете! Пусть в Москве узнают, что «Фермерша» тверда, умеет хранить тайны!..»
Плевицкая не сводила взгляда с Третьякова, а тот, чуть подавшись вперед, смотрел на нее, словно желал, но не мог произнести успокаивающие, придающие сил, уверенности слова.
Надежда Васильевна невольно приосанилась, как делала перед нацеленными на нее фотокамерами или выходом на сцену.
«Через защитника передаст деньги, чтобы могла расплатиться с адвокатом, приобретать свежие продукты, всякую мелочь. Уже не буду чувствовать себя одинокой — обо мне не забыли!.. Дорого бы заплатила, чтобы поговорить, узнать, что с Колей».
Она убеждала себя, что следом за Третьяковым увидит другие родные лица, быть может, многолетнего курьера, связника Центра Ковальского.
«Напрасно считала, что брошена в беде! Раз Москва прислала на процесс Третьякова, значит, скоро вызволят из тюрьмы — то ли подкупят охрану и организуют побег, то ли придумают другой способ!..»
Забыв, что на процессе это неуместно, улыбнулась.
«Когда Коля рассказал, к какому древнему роду принадлежит «Иванов», кем был до революции, а потом в Сибири, что владеет домом в Париже, где квартирует штаб РОВС, — удивлению не было предела. Что могло привести его к работе на чекистов, как Москве удалось завербовать?..»
Плевицкая продолжала улыбаться и не знала, что Третьяков нарушил строгий закон конспирации: за появление без позволения на процессе ждал нагоняй Центра.
Плевицкая улыбалась и не догадывалась, что Третьяков не признается Центру в посещении суда, по-прежнему исправно будет отсылать на Лубянку освещающие суд над шпионкой ОГПУ — НКВД вырезки из газет, не давая комментариев.
Плевицкая была несказанно благодарна Третьякову за моральную поддержку: когда почти рядом верный товарищ, сподвижник, можно уже ничего не бояться. В перерыве с аппетитом съела обед, поправила прическу, подкрасила губы. Но когда вернулась в зал заседаний, Третьякова не увидела.
