Встречи Александра Солженицына с Путиным, войдя в историю, не могли не стать темой шаржей. Любопытно, беседовал ли гость с кремлёвским хозяином о местах заключения начала 2000-х? Смею предположить, что нет. А ведь бывшего зэка должно было бы интересовать, насколько занимает российского президента вопрос: не сидят ли в колониях невиновные Иваны Денисовичи? И отличается ли тюремный уклад от того, что имел место при Сталине? Если же отличается, то в какую сторону?
К примеру, в повести «Один день Ивана Денисовича» нет и помину о том, чтобы охрана, приказав зэкам раздеться догола, выгоняла их во двор и молотила дубинками. Одно из таких массовых избиений, не столь давно проведённое в колонии Свердловской области, администрация не сумела скрыть, в интернете появились даже снимки.
А 19.12.2008 на сайте http://grani.ru/Society/p.145609.html было помещено: «Сургут: в колонии от пыток умер заключенный. В результате избиений и пыток в исправительной колонии номер 11 в Сургуте скончался заключенный, сообщает пресс-служба фонда „В защиту прав заключенных“. По данным фонда, погибший осужденный — Олег Солдатенко 1968 года рождения».
Персоналу колоний стоило бы проштудировать «Один день Ивана Денисовича», дабы обогатиться опытом воспитательной работы с подопечными. Главный герой произведения, отбыв за колючей проволокой восемь лет, не страдает в каторжном лагере нервностью, согревает тело и душу трудом и вполне доволен коллективом: «Не шумит бригада. У кого есть — покуривают втихомолку. Сгрудились во теми (так у автора — прим. моё:
Взаимопонимание, взаимопомощь не исключены и между зэками и охраной. Солженицын это подаёт прямо-таки через зэковское восприятие Ивана Денисовича: колонна, возвращаясь после работ в лагерь, стремится обогнать другую колонну.
«И кто о чем говорил, и кто о чем думал — всё забыли, и один остался во всей колонне интерес:
— Обогнать! Обжать!
И так всё смешалось, кислое с пресным, что уже конвой зэкам не враг, а друг».
Ну не золотые ли слова? «Конвой зэкам не враг, а друг». Так бы и поместить их, не забыв указать авторство Александра Солженицына, над воротами нынешних российских колоний. И, живя не по лжи, равняться-равняться на эту истину!
Гордость за Родину ещё крепче сроднит охрану и заключённых. Ведь не представишь же, чтобы узник нацистского концлагеря, при каких бы то ни было оборотах, помыслил, будто конвой ему друг. А в сталинской России — пожалуйста! Имелось такое! Засвидетельствовано всемирно прославленным творением, отмеченным Нобелевской премией.
Гитлеровцы над воротами одного из концлагерей поместили слова из Библии: «Труд делает свободным». Сталинцы подобного глумления не допускали. Каким должен был сделать заключённого труд? Сознательным. И делал. Иван Денисович Шухов, бывший колхозник, затем фронтовик, который, попав в плен, сумел бежать и схлопотал у своих десять лет, получает в лагере письмо от жены. Она сообщает: привёз кто-то с войны трафаретки, и ловкие люди завели промысел. Накладывают трафаретки на старые простыни и мажут кистью — ковры малюют. Зовут тех людей красилями. Работы час, а ковёр за пятьдесят рублей идёт. Каждый красиль себе новый дом ставит. Вот бы, мол, и ему, мужу, как срок отбудет, красилём стать. Подымутся они, наконец, из нищеты, «детей в техникум отдадут».
Задумался Шухов. «Заработок, видать, легкий, огневой. И от своих деревенских отставать вроде обидно». Однако, не та душа у Ивана Денисовича с его восемью годами лагерей за плечами. Его сознательность лагерную да нынешним бы россиянам: «Легкие деньги — они и не весят ничего, и чутья такого нет, что вот, мол, ты заработал. Правильно старики говорили: за что не доплатишь, того не доносишь. Руки у Шухова ещё добрые, смогают, неуж он себе на воле верной работы не найдет».
Читая, как он работает не на воле, понимаешь: затоскует человек по такому труду. «Шухов видел только стену свою — от развилки слева, где кладка поднималась ступеньками выше пояса, и направо до угла, где сходилась его стена и Кильдигсова. Он указал Сеньке, где тому снимать лед, и сам ретиво рубил его то обухом, то лезвием, так что брызги льда разлетались вокруг и в морду тоже, работу эту он правил лихо, но вовсе не думая. А думка его и глаза его вычуивали из-подо льда саму стену, наружную фасадную стену ТЭЦ в два шлакоблока. Стену в этом месте прежде клал неизвестный ему каменщик, не разумея или халтуря, а теперь Шухов обвыкал со стеной, как со своей. Вот тут — провалина, ее выровнять за один ряд нельзя, придется ряда за три, всякий раз подбавляя раствора потолще. Вот тут наружу стена пузом выдалась — это спрямить ряда за два».
