Их было пятьдесят семь — матерых преступников, съехавшихся со всей Европы, из Штатов, из Латинской Америки и из Азии. Всем им очень не нравилась необходимость подчиняться старым картелям по торговле наркотиками, существующим в их собственных странах, и они были готовы вступить в союз с индусами, с их новым наркотиком, и пустить его в продажу в любой момент.
Но две эти группы не питали особой любви друг к другу.
Индусы считали европейцев отбросами общества, подонками, не сумевшими преуспеть у себя дома.
Европейцы считали индусов замшелыми традиционалистами, которым посчастливилось наткнуться на золотую жилу — а теперь они рассчитывают воспользоваться чужим опытом и предприимчивостью, чтобы разбогатеть.
Враждебность между двумя группами постепенно нарастала. Когда у них на глазах две женщины, европейка и индианка, в самый торжественный момент перегрызлись из-за черного ножа, напряжение сделалось близким к взрыву.
И последней каплей послужило неожиданное появление двух мужчин, высокого краснощекого англичанина с львиным лицом и рыжевато-русой шевелюрой и высокого темнокожего воителя из Бразилии.
И словно бы затем, чтобы сделать эту сцену еще более загадочной, англичанин запел. Никто из присутствующих не знал этой песни. Единственным, кто узнал напев, был, похоже, Хоб Дракониан, которого собирались принести в жертву. И песня запоздало подтолкнула его к действиям.
Он уже достаточно протрезвел, чтобы сообразить, что бородатый англичанин — это Найджел, а высокий, худощавый темнокожий юноша рядом с ним — Этьен. Но почему Найджел поет? И, еще важнее, — что именно он поет?
Он сумел разобрать слова сквозь нарастающий шум — даже ссорящиеся женщины на миг умолкли и прислушались. Что-то насчет того, что дом англичанина — это его крепость…
Песня, мелодия которой была ему удивительно знакома, приводила на ум мысль о героизме человека, одетого в хаки, перед яростью орд фанатиков в тюрбанах и набедренных повязках, в подземелье, озаряемом лишь полыханием факелов…
Ну да, конечно! Это же песня Кэри Гранта «Мой дом — моя крепость», которую он поет в фильме «Гунга Дин», там, где орды служителей культа Кали загнали его в ловушку в подземельях храма Кали, а он отвлек их, чтобы дать Гунга Дину время бежать, предупредить полковника, чтобы тот привел отряд…
Но почему Найджел ведет себя так по-дурацки? И Этьен тоже! Хобу и в голову не пришло, что они оба тоже могли отведать «сомы».
— Найджел! — окликнул Хоб.
— Держись, старик! — ответил Найджел. — Помощь идет!
— Полковник с отрядом?
— Нет, лейтенант Новарро со своей верной гражданской гвардией! Хватит с тебя и их.
Тут Арранке, сидевший среди европейцев, вскочил на ноги.
— Убейте его! — воскликнул он, указывая на Хоба.
— Это жертва! — возразил Селим, тоже вставший со своего места среди индусов. — Никто не смеет прикасаться к нему, кроме верховной жрицы!
— Верховная жрица — это я! — воскликнула Дэви, вырывая нож у Аннабель.
— Иди в жопу, сука! — взвыла Аннабель и вырвала нож обратно.
— Верховной жрицей должна была быть моя дочь! — прогремел Селим.
— Нет! Мои люди вложили в это свои деньги! Это работа для моей подружки! — прогремел в ответ Арранке.
На миг все застыли. Получилось нечто вроде немой сцены. И Хоб оценил ее по достоинству, несмотря на то что пик его блаженства уже миновал.
В этом большом зале, с лампами, моргающими под потолком, точно блуждающие огоньки; когда Аннабель и Дэви готовы были вцепиться друг другу в глотки; когда Найджел и Этьен с застывшим на лицах волчьим оскалом смотрели в лицо многочисленной толпе; когда Хоб сорвал свою маску и вспомнил наконец о самосохранении; когда Арранке и Селим замерли, уставясь друг на друга, точно два попавших в ловушку ягуара в джунглях, где восходит огромная желтая луна, а вдали слышится грохот тамтамов; когда гости, как индусы, приверженцы традиций, так и насквозь современные космополиты, потянулись к пистолетам, спрятанным под одеждой, — в этот миг, когда обстановка угрожала взорваться, точно бочка пороха, брошенная в жерло вулкана, не хватало только последней искры.
И Сильверио Варгас, быть может, невольно, бросил эту искру. Он вскочил со своего стула рядом с верным Ваной и крикнул:
— —Этьен! Иди сюда! Я выберусь отсюда!
Он говорил по-португальски, но это было неважно. В этот миг наивысшего напряжения все его отлично поняли.
Сейчас пришло время, когда каждый за себя — и пусть дьявол, Кали или еще какой-нибудь адский демон, заберет неудачников!
Внезапно зал наполнился свистом пуль.
